Иэн Бэнкс
Канал Грез

Аннотация 

Что делать японской виолончелистке‑виртуозу, которую зовут на гастроли в Европу и Америку, а она патологически боится самолетов? Плыть морем? А что, если в заблокированном Панамском канале судно будет захвачено боевиками? Вспомнить давние уроки карате и в одной вспышке кровавого безумия выплеснуть все накопившиеся с детства фобии. Да и переносной зенитно‑ракетный комплекс советского производства не так уж сложен в обращении…

Иэн Бэнкс
Канал грез

Посвящается Кену Маклеоду

Демередж 

Глава 1
«ФАНТАСИА ДЕЛЬ МЕР» 

Тюк, тюк, тюк… отдается в черепной коробке легкое постукивание – это растет давление.
Впервые услышав это постукивание сквозь шум своего дыхания и шипение сидящего на спине акваланга, обхватившего ее пластиковыми щупальцами и заткнувшего ей рот резиной и металлом, она испугалась. Сейчас она слушала эти щелчки спокойно, как будто там внутри включился неисправный метроном, неровно отсчитывающий удары костяного сердечка.
Постукивание в голове означало всего лишь реакцию организма на возрастание водяного столба над головой, по мере того как она, прорезав колышущееся зеркало воды, погружалась в глубь теплого озера, устремившись к глинистому дну, из которого торчали пни давно умерших деревьев.
Однажды ей довелось держать в руках череп, и она видела бороздки, которыми была покрыта его поверхность; тонкие, как волоски, они вдоль и поперек испещрили ее извилистыми линиями, похожими на русла рек, избороздивших лик костяной планеты. Эти бороздки называются швами. Кости черепа начинают расти и сближаться друг с другом, когда ребенок еще находится в утробе. Пластины соединяются, и только в одном месте на темечке сохраняется не заросшее пространство; для того чтобы головка младенца прошла через таз матери, там остается мягкий и беззащитный родничок, который срастается позже, и после этого мозг уже надежно защищен прочными стенками черепной коробки.
Впервые услышав эти звуки, она подумала, что шум вызван сжатием черепных костей, от которых передается к ушам… Но Филипп объяснил, что она ошибается и на самом деле это неритмичное постукивание возникает в пазухах.
Вот оно началось снова, будто медленный перебор костяшек на счетах: тюк, тюк, тюк… 
Она зажала нос и дунула, выравнивая давление по обе стороны барабанных перепонок.
Погружение продолжалось; она плыла вниз, следуя в двух метрах за Филиппом, все время видя перед собой его ласты, ощущая общий ритм их движения, чувствуя, как ее ласты рассекают воду в такт взмахам Филиппа. Его ноги белели впереди, и ей вдруг показалось, что они похожи на двух упитанных и, как ни странно, удивительно грациозных червей; она рассмеялась в загубник. По мере того как они опускались все глубже, маска сильнее прижималась к лицу. Тюк, тюк… 
Филипп выровнялся, перестал погружаться. Теперь она отчетливо видела дно – бугристую серую поверхность, постепенно теряющуюся во мраке. Из ила торчали остатки старых деревьев, следы затонувшей жизни. Филипп быстро оглянулся через плечо, она махнула ему рукой и, тоже выровнявшись, поплыла за ним над затопленной поверхностью суши, от которой поднимались медлительные облачка ила, потревоженного их ластами. Тюк… 
Давление в жидкостях и газах, находящихся внутри ее тела, и давление воды над головой достигли временного равновесия. Теплая вода ласкала кожу, словно шелк, волосы при движении струились волнами и, колыхаясь, нежно касались шеи.
Убаюканная невесомостью, размеренным равномерным скольжением, медлительным полетом над вековыми отложениями донного ила по струящемуся следу, проложенному в стоячей воде мужчиной, она отдалась течению мыслей.
Как всегда, погрузившись под воду, она почувствовала себя отъединенной от дышащей человеческой общности, оставшейся наверху. Здесь она испытала, пускай и краткое, ощущение свободы. Эта свобода была ограничена целым рядом жестких условий, таких как длительность и глубина погружения, количество атмосфер, запас воздуха и навыки ныряльщика, состояние снаряжения и баллонов. Это была свобода, купленная ценой навьюченного на спину груза шипящих, пощелкивающих и булькающих аппаратов, и все же это была свобода. Воздух в загубнике имел вкус свободы.
Под волнами, когда голова приспособилась к давлению, это скольжение сквозь теплую воду напоминало ей длительные и легкие роды. Она плыла, словно летела – единственно приемлемый для нее вариант того, перед чем она испытывала непреодолимый страх.
Раньше здесь были джунгли; когда‑то эти деревья росли под солнцем и раскачивались на ветру, их кроны тянулись к облакам и улавливали своими сетями косяки тумана. Теперь все это исчезло, превратившись в доски, бревна, балки и скамьи. Возможно, некоторые лесные великаны были перемолоты в пульпу и пошли на изготовление бумаги, другие стали шпалами на железной дороге, обслуживавшей строительство канала; возможно, из некоторых были построены дома в Зоне или лодки, бороздившие озеро. Затонув, их набухшие доски навсегда упокоились в сумеречной глубине, воссоединенные с родительским лесом.
Другие деревья, может быть, превратились в музыкальные инструменты, даже в виолончель! Тут она втихомолку рассмеялась.
Прислушалась, ожидая уловить потюкивание, но оно прекратилось.
Она следовала за плывущим впереди мужчиной. Она могла бы догнать и перегнать его. Она была сильнее, чем могло показаться, возможно, даже сильнее, чем он… но он молод, он полон мужской гордости. Поэтому она уступала ему первенство.
Несколько минут они плыли над зачарованным подводным лесом, затем очутились над местом, где когда‑то пролегала дорога. Филипп остановился, взбаламутив воду облаком мягкой грязи, поднятой его ластами, достал обернутую полиэтиленом карту. Женщина парила рядом, наблюдая, как поднимаются к поверхности пузырьки. Его дыхание.
Затем он спрятал карту под футболку, кивнул в сторону дороги и поплыл дальше. Она снова подстроилась под его ритм. Она поняла его жест и знала, что он при этом проворчал; вообразила, будто услышала это сквозь воду. Она поплыла за ним, мечтательно задумавшись о песнях китов.
Прежде чем они нашли деревню, до них донесся шум мотора. Она услышала его первой и почти не обратила внимания, хотя какая‑то часть ее сознания попыталась определить, что это за шум, дать ему название. Она поняла, что это звук двигателя, только тогда, когда перед ней остановился Филипп, задержав дыхание, озираясь по сторонам. Взглянув на нее, он показал на свои уши, она кивнула. Они уставились вверх.
Над ними прошла тень днища, не прямо над головой, а где‑то правее, метрах в десяти; длинный темный силуэт, за которым тянулся извивающийся хвост пузырьков. Шум сначала усиливался, потом затих. Когда катер уплыл, она взглянула на Филиппа, тот пожал плечами и снова указал на дорогу. После недолгих колебаний она кивнула.
Она последовала за Филиппом, но теперь ее настроение изменилось. Какая‑то ее часть хотела вернуться обратно на катамаран. Надувная лодка, с которой они ныряли, осталась метрах в ста от того места, где они находились сейчас, как раз в той стороне, куда только что проплыл катер. Она старалась разобрать, не изменился ли звук мотора после того, как катер проплыл мимо, не остановился ли он рядом с их катамараном. В конце концов, можно было подумать, что катамаран брошен. Но, похоже, катер проследовал дальше, направляясь к центру озера, где стояли на якоре суда.
Ей хотелось вернуться, сесть на катамаран и отправиться на стоянку, чтобы выяснить, чей это был катер и что ему тут понадобилось.
Она сама не понимала, отчего вдруг занервничала, но в душе внезапно поселилась глухая тревога. Это чувство не проходило, и она подумала: война вот‑вот докатится и до нас.
Затонувшая дорога свернула под уклон, и они последовали туда, куда она вела, погружаясь все глубже; тюк, тюк снова зазвучало в ушах, сопровождая их путь к развалинам.
Когда Хисако Онода было шесть лет, мама взяла ее с собой на концерт симфонического оркестра в Саппоро; оркестр NHK исполнял произведения Гайдна и Генделя. Хисако была в детстве непоседливой и довольно непослушной девочкой, поэтому усталая мать боялась, что дочка долго не высидит на концерте, а сразу начнет вертеться, ерзать и хныкать, так что придется выводить ее из зала после первой же пьесы, однако этого не случилось. Хисако сидела смирно, не сводила глаз со сцены, не шуршала такара‑букуро и, к удивлению матери, внимательно слушала музыку.
Когда концерт закончился, она не стала хлопать вместе со всеми, а принялась есть жареное тофу из своего пакета. Все слушатели поднялись с мест, ее мама тоже встала и громко, весело захлопала, быстро взмахивая ладонями и знаками призывая дочку тоже встать и поаплодировать. Но девочка так и не встала, а продолжала сидеть среди возвышавшихся вокруг вежливо‑восторженных взрослых, поглядывая на них со смешанным выражением удивления и раздражения. Когда аплодисменты наконец стихли, Хисако Онода показала пальцем на сцену и сказала матери:
– Пожалуйста, я хочу такую же!
Мать сначала растерялась, в первый миг она решила, что ее, судя по всему, талантливая, но, несомненно, беспокойная и непослушная дочка просит, чтобы ей подарили целый симфонический оркестр, и только после долгих терпеливых расспросов она поняла, что ребенок хочет виолончель.
Затопленная деревня, покрытая илом и водорослями, казалась окутанной густым и плотным туманом. Дома, стояли с проваленными крышами, осыпавшаяся черепица морщинистыми бороздками проступала под серым слоем донных отложений. Она подумала, что дома внизу выглядят маленькими и жалкими. Вид разрушенной улицы невольно вызывал сравнение с двумя рядами гнилых зубов.
Самым большим зданием была церковь. Крыша исчезла, как будто ее просто сняли, внутри не видно было никаких обломков. Филипп спустился туда сверху, взбаламутив воду над плоским каменным столом, который когда‑то служил алтарем, над ним медленно закрутилось облако грязи и лениво потянулось кверху, словно дым из печной трубы. Она вплыла через узкое окно и потерла рукой стену, проверяя, нет ли под слоем грязи росписи. Но там ничего не было, стена оказалась совершенно белой.
Она посмотрела, как Филипп обследует ниши за алтарем, и попробовала представить себе эту церковь полной народу. Сияющее над крышами солнце, льющийся в окна свет, и толпа в воскресных нарядах заполняет церковь, люди поют, слушают проповедь священника, затем вереницей выходят. Наверное, среди летнего зноя тут царила прохлада, кругом белизна, чистота. Но представить все это было трудно. Тусклый свет, проникающий сквозь толщу воды, сплошной покров серого ила, глухая тишина – все здесь, казалось, отвергало самую возможность иного прошлого, в котором жива была и церковь, и деревня, внушая, что изначально все было здесь, как сейчас, а человеческие голоса и солнечный свет на улицах, обтекаемых тогда только ветром, напротив, были лишь сном – мимолетным младенческим всплеском жизни, которой не суждено было достигнуть зрелости и которая сгинула, навек погребенная под водой.
В ее мысли врезался сверлящий треск мотора. Звук был далеким, еле слышным и вскоре затих. Она представила себе, как слабый рокот эхом отдается в стенах церкви – единственное подобие музыки, еще звучащее в стенах этого здания.
Филипп подплыл к ней и показал на свои часы; они направились к поверхности, прощально махая ластами оставленной внизу церкви.
Катамаран, подскакивая на волнах, несся к трем стоящим на якоре судам. Она сидела на носу и неторопливо сушила волосы, наблюдая, как приближаются корабли.
– Может, это были солдаты национальной гвардии. – Она повернулась и взглянула на Филиппа. – Но судя по звуку, это судно было покрупнее нашего катамарана.
– Возможно, – спокойно кивнул Филипп. – Однако они шли не из Гатуна. Может быть, из Фрихолеса.
– «Фантасиа»? – улыбнулась она в ответ, глядя на его загорелое лицо с маленькими морщинками вокруг глаз, из‑за которых он казался старше своих лет.
Филипп нахмурился.
– По‑моему, она должна прийти не раньше, чем завтра, – сказал он, пожимая плечами.
Она снова улыбнулась.
– Ничего, сейчас приплывем и узнаем.
Он кивнул, но хмурое выражение опять промелькнуло на его лице. Филипп смотрел мимо нее следя за курсом. В озере встречались топляки, набухшие от воды бревна, которые могли перевернуть катамаран или сломать подвесной мотор. Хисако Онода разглядывала лицо мужчины и вдруг поймала себя на мысли, что ей пора бы отправить очередное письмо матери, надо будет написать сегодня же вечером. На этот раз она, пожалуй, расскажет о Филиппе, а может, и нет. Она почувствовала, что краснеет.
«Как глупо! – подумала она. – Мне сорок четыре года, а я все еще стесняюсь сказать матери, что у меня есть любовник. Милая мама, я нахожусь здесь, в Панаме, в эпицентре войны. Я ныряю с аквалангом, у нас бывают вечеринки, мы видим, как стреляет артиллерия и пускают ракеты, а иногда над нами с ревом пролетают самолеты. Питаюсь хорошо, погода в основном теплая. Целую, Хисако. P.S. У меня есть любовник».
Французский любовник. Женатый французский любовник, который к тому же и младше ее. Ну и ладно!
Она посмотрела на кончики своих пальцев, которые от долгого пребывания в воде сморщились, как после ванны. «Зря я, наверное, отказалась лететь на самолете», – подумала она, растирая руки.
– Хисако! Ну, Хисако! Ведь это же всего каких‑то три‑четыре часа!
– До Европы?
Лицо господина Мории при этих словах выразило отчаяние. От волнения он даже замахал своими толстенькими короткопалыми ручками.
– Ну, не намного больше. Я что? Справочное аэропорта?
Он тяжело поднялся со стула и подошел к окну, где сидел на корточках рабочий, чинивший кондиционер. Господин Мория вытер лоб белым платком и стал глядеть, как молодой механик разбирает сломавшийся прибор и раскладывает его части на белой тряпице, которую он постелил на желтовато‑коричневое ковровое покрытие.
Хисако сложила руки на коленях и ничего не ответила.
– А морем потребуется несколько недель.
– Да, – согласилась она.
Она выбрала для ответа почтительное слово «Хай»; это было все равно, что сказать: «Так точно, сэр!»
Господин Мория покачал головой, запихал влажный от пота платок в нагрудный карман рубашки с короткими рукавами.
– А как же твоя виолончель! – сказал он и посмотрел на нее с торжеством.
– А что?
– Она может… покоробиться и всякое такое. Соленый морской воздух, и так долго!
– Мория‑сан, я не собираюсь… путешествовать на палубе четвертым классом.
– Ну так что же?
– Полагаю, на корабле есть вентиляция, кондиционер.
– Кондиционеры ломаются!
Господин Мория с победоносным видом указал ей на железные детали, разложенные на белой материи, словно готовые к погребению трупики. Молодой техник взглянул в его сторону.
Хисако послушно перевела взгляд на сломанный механизм. Сквозь отверстие под окном, где крепился кондиционер, виднелись сверкающие здания Токио. Она пожала плечами.
– Разве не так? – обратился господин Мория к механику.
Ему пришлось повторить свой вопрос, прежде чем молодой человек сообразил, что к нему обращаются. Он вскочил на ноги.
– Хай? 
– Кондиционеры ведь тоже ломаются, верно? – спросил господин Мория.
Хисако подумала, что с этим мнением трудно не согласиться, тем более что перед молодым человеком как раз лежит разобранный аппарат, который только что сломался.
– Так точно, случается.
Механик вытянулся перед господином Морией чуть ли не по стойке «смирно», устремив взгляд в одну точку, где‑то над головой собеседника.
– Спасибо, – кивнул господин Мория. – Так что же мне делать? – громко сказал он. Широко разведя руками, он прошел мимо механика к окну и стал глядеть на улицу. Молодой человек проследил за ним взглядом, он, казалось, не мог сообразить, был ли этот вопрос риторическим или нет. – Ну же! – сказал господин Мория.
Он похлопал техника по плечу, затем указал на Хисако:
– Как бы ты поступил на моем месте? Эта дама одна из лучших виолончелисток в мире. Во всем мире! И вот впервые за долгие годы… да что там годы – за десятилетия она наконец‑то решила принять приглашение и отправиться в Европу, чтобы давать концерты и мастер‑классы… А лететь на самолете – ни в какую!
Молодой человек смущенно улыбался.
– Самолеты разбиваются, – сказала Хисако.
– Корабли тонут, – парировал господин Мория.
– На кораблях есть спасательные шлюпки.
– Ну, а на самолетах парашюты! – брызгая слюной, выпалил Мория.
– Я не уверена, Мория‑сан. Господин Мория повернулся к механику.
– Спасибо, извините, что оторвал вас от вашего дела.
Молодой человек благодарно взглянул на него и снова уселся на корточки.
– Возможно, в России ситуация изменится, – сказал господин Мория, покачав головой. – Может быть, там снова откроют железнодорожное сообщение.
Он вытер шею носовым платком.
– Возможно.
– Ох уж эти советские! Ха! – в сердцах бросил господин Мория в сторону открывающейся перед его взором панорамы Токио и досадливо покачал головой.
Хисако провела рукой по лбу, лоб был в испарине. Затем она снова сложила руки на коленях.
– У мыса Доброй Надежды будет штормить! – заявил господин Мория, выражая своим видом глубокую осведомленность.
– Насколько мне известно, существует еще и Панамский канал, – сказала Хисако, начиная уставать от спора.
– А разве он действует?
– Действует.
– Но там идет война!
– Не официально.
– Вот это да! При чем тут вообще официальность? Что может быть официального, когда речь идет о войне? – В голосе господина Мории звучало искреннее недоумение.
– Никто не объявлял там войну, – ответила ему Хисако. – Это локальный конфликт; бандиты в горах. Полицейская операция.
– А как же тогда американская морская пехота… в этом, как его… ну, то, что было в прошлом году…
– В Лимоне.
Господин Мория, казалось, вконец растерялся.
– Я думал, это была Коса… Костал…
– Коста‑Рика, – подсказала Хисако. Она произносила «р» на гайдзинский манер, немного даже утрируя этот звук.
– И это, по‑твоему, была полицейская операция?
– Нет, спасательная экспедиция, – слегка улыбнулась Хисако.
Механик у кондиционера почесал затылок. Он втянул воздух сквозь сжатые зубы и взглянул на господина Морию, но тот не обратил на него никакого внимания.
– Нет, Хисако! Тут уж по всему видно, что это война, все говорят об этом как о войне, так что…
– Американцы обеспечат безопасность канала.
– Как в Римоне, да?
– Мория‑сан, – сказала Хисако, взглянув на него. – Я бы сама с радостью полетела на самолете, но не могу. Либо я отправляюсь на корабле, либо вообще остаюсь дома. На корабле можно добраться до Калифорнии, оттуда поездом до Нью‑Йорка, и снова на корабль, можно иначе – через Суэцкий канал, на который мне тоже хочется посмотреть, но это лучше на обратном пути.
Господин Мория вздохнул и тяжело опустился на свое место за письменным столом.
– Послушай, может, сделаешь как я? – предложил он. – В ночь перед вылетом напьешься в стельку, чем угодно – пивом, саке, виски, очень хорошо в этом смысле молодое австралийское вино, по своему опыту знаю – действует безотказно! – тогда наутро у тебя будет такое похмелье, что смерть покажется желанным избавлением.
– Нет.
– Простите, что? – спросил господин Мория молодого механика.
– Можно мне воспользоваться вашим телефоном, сэр? Я хочу заказать детали для замены.
– Да, да, конечно, – махнул рукой в сторону телефона господин Мория.
– Хисако! – снова начал господин Мория, облокотившись на стол круглыми, массивными локтями. Механик говорил по телефону со своим офисом. – Может, все‑таки попробуешь? Прими что‑нибудь успокоительное…
– Уже пробовала, Мория‑сан. На прошлой неделе я ездила в Нариту с подругой, у которой брат работает старшим пилотом в «Джапэн эр‑лайнз», но как только оказалась в самолете при закрытых дверях, я поняла, что не вынесу. – Она покачала головой. – Нет, только на корабле.
Она очень старалась говорить убедительно.
Господин Мория безнадежно откинулся на спинку стула и легонько хлопнул себя по лбу.
– Сдаюсь, – вздохнул он.
– Это всего лишь несколько недель, – сказала она. – А потом буду ездить по Европе: Лондон, Париж, Берлин, Рим, Мадрид, Стокгольм, как договорились.
– И Прага, и Эдинбург… – Хотя его слова прозвучали печально, в них уже слышались нотки надежды.
– Я не потрачу время впустую. Буду репетировать.
– И Флоренция, и Венеция…
– Кстати, мне все равно нужна передышка после всех этих концертов и занятий.
– Я уж не говорю про Барселону, но думаю, в Берне тоже захотят устроить концерт. – Господин Мория наблюдал за механиком, который все еще разговаривал по телефону. – И Афины, и Амстердам…
– Я приеду отдохнувшей. Морской воздух пойдет мне на пользу.
– Решать тебе, – сказал господин Мория, взглянув на часы, – я всего лишь твой агент. И просто хочу, чтобы ты на все сто использовала свой талант. Ты не обязана слушаться моих советов.
– Я всегда слушаюсь. Но лететь не могу. И это займет всего несколько недель.
Господин Мория снова помрачнел. Молодой механик положил трубку и сказал, что запасные части скоро подвезут. Он собрал свои инструменты, а потом начал заворачивать в белую тряпку сломанные детали.
После этого разговора прошло уже больше двух месяцев, половину назначенных концертов пришлось с тех пор отменить или перенести на другие даты. Перечень так и не увиденных сказочных городов, в которых она мечтала побывать, все увеличивался, быстро пополняясь новыми и новыми названиями, и превращался в такой же список потерь этой необъявленной войны, как перечни убитых, которые росли с каждым днем.
– La (Вон она), – сказал Филипп. – «Фантасиа».
Хисако посмотрела в ту же сторону и за носовой частью танкера Филиппа, «Ле Серкль», к которому направлялся катамаран, увидела небольшой белый силуэт «Фантасии дель мер», удаляющейся от заякоренных посреди озера судов к Гатунскому порту.
– Значит, это она и была, – сказала Хисако. – Вероятно, сначала заходила в Фрихолес. – Она взглянула на Филиппа. – Может, привезли почту.
– И даже настоящего пива, – улыбнулся Филипп.
– На ладость тебе! – засмеялась она, нарочно изобразив сильный японский акцент.
Он тоже засмеялся, и она, как всегда в таких случаях, почувствовала себя вдвое моложе.
Ее обдавал теплый влажный ветер, и она снова повернулась вперед, все еще стараясь высушить волосы.
На дальнем берегу широкого озера, за стоящими на рейде судами, виднелась гряда холмов, грозно вздымавшаяся гигантской волной на фоне серо‑стального неба.
– Кальвадос! Мартини! Свежие бананы! И две туши мяса! И «метакса» семь звездочек!– крикнул кок Филиппу и Хисако, как только катамаран пришвартовался к небольшому понтону у борта «Ле Серкля» и они начали подниматься по трапу с аквалангами за плечами. «Фантасиа дель мер» впервые за две недели доставила на судно продовольствие.
– Есть оливки! – кричал Леккас, размахивая руками. – Мука для питты! Паприка! Фета! Вечером я приготовлю вам мезу! Сегодня у нас будет греческое меню! Уйма чеснока! – Он наклонился и снял с Хисако баллоны, когда та добралась до палубы. – Вы рады, мисс Онода?
– Да, – согласилась она. – А почта есть?
– Нет, – ответил Леккас.
– Какие новости, Джордж? – спросил Филипп.
– По радио ничего нового, сэр. Вместе с продуктами привезли два номера «Колон ньюс». По восьмому каналу… все то же, что всегда.
Филипп взглянул на часы.
– Ладно, не важно! Через несколько минут будут передавать новости. – Он похлопал кока по плечу. – Так, значит, сегодня у нас греческая кухня?
Втроем они двинулись вдоль по палубе. Хисако хотела взять свой акваланг, но Леккас уже подхватил его, кивнув Филиппу.
– А еще у меня припасена бутылочка узо и немного рецины. Наконец‑то будет хороший ужин.
Они убрали снаряжение в кладовку на верхней палубе. Леккас отправился на камбуз, в то время как Филипп и Хисако поднялись к служебным каютам, расположенным на корме за 25 мостиком. Каюта Филиппа была уменьшенной копией капитанской, расположенной напротив: скромная обстановка, двуспальная кровать, три иллюминатора, туалет и душ. Как только они вошли, Филипп включил телевизор. Хисако решила принять душ. Сквозь шум воды до нее доносились звуки какого‑то телевизионного шоу.
Когда она вышла, Филипп лежал на кровати раздетый, подстелив полотенце, и смотрел новости по восьмому каналу. Женщина, одетая в форму Южного военного округа США, зачитала пресс‑релиз из Пентагона, Кубы, Панамы, Сан‑Хосе, Боготы и Манагуа, затем сообщила точный список потерь со стороны повстанцев и правительственных войск в Коста‑Рике, Западной и Восточной Панаме и в Колумбии.
Хисако прилегла рядом с Филиппом на кровать и принялась одной рукой перебирать черные волосы у него на груди. Филипп, не отрываясь от экрана, поймал ее руку и сжал.
«… на мирную конференцию в Салинас, которая состоится в Эквадоре на следующей неделе. Бакман, возглавляющий группу конгрессменов, сказал, что он надеется перелететь через озеро Гатун, в Панамском канале, где в настоящий момент в результате конфликта застряли три судна.
Южная Африка: стиснутый в кольце осады белый режим в Йоханнесбурге вновь угрожает применением…»
Филипп щелкнул выключателем и повернулся, чтобы обнять ее.
– Итак, мы можем помахать янки ручкой, когда они будут пролетать над нами? И вероятно, должны быть за это благодарны?
Она только улыбнулась, ничего не ответив, приставила палец к кончику его носа и начала покачивать, чувствуя, как под кожей ходит хрящ. Он приподнял голову и осторожно укусил ее палец. Поцеловал ее, прижался, потом снова посмотрел на часы. И снял их.
– Значит, у нас достаточно времени, – заговорщицки произнесла она.
Она знала, что скоро он должен говорить по рации с судовым агентом в Каракасе.
– Более или менее. В случае чего могут и подождать.
– Вдруг тебя сменят? – прошептала она, запуская руку между его телом и полотенцем. – Как же я тогда буду без тебя?
Филипп пожал плечами.
– Уж если меня смогут заменить, то и тебя как‑нибудь вывезут.
Она вовсе не то имела в виду, интересно, понял он или нет. Но Филипп провел руками вдоль ее спины, заставив Хисако задрожать, дошел до поясницы, и ей уже стало не до объяснений.
Она шла по шоссе, ее ноги чавкали в жидкой грязи. Странно, что ей не встретилось ни одной машины. Шоссе было широкое, тут вполне могли бы ездить большие грузовики и фуры, даже скреперы, использующиеся при строительстве дорог, или огромные самосвалы, на которых возят породу с рудных отвалов. Она с дрожью обернулась, но ничего не увидела. Небо было темным, а земля, наоборот, светлой; по обе стороны дороги, словно водоросли в реке, колыхались кукурузные стебли. Они тоже были серыми, как небо, земля и дорога. При каждом шаге из‑под ног вздымались медленные облачка пыли, в небе у нее за спиной тоже плыли облака. Дорога вилась, петляя туда и сюда, меж безмолвных серых холмов. Вдалеке, за медленно колыхавшимися стеблями кукурузы, сражались воины, при каждом взмахе сверкали мечи. Для того чтобы увидеть отдаленные фигуры, ей приходилось подпрыгивать, со всех сторон ее обступали высокие стебли.
Один раз, когда она подпрыгнула повыше, вместо сражающихся ей на мгновение открылся над зарослями серых стеблей вид другой земли, простиравшейся далеко‑далеко внизу, и между горами там поблескивала темная полоска воды. Но когда Хисако опять подпрыгнула, чтобы получше ее разглядеть, она вновь увидела самураев: их мечи, скрещиваясь, высекали искры, а за спиной у них дымной чернотой клубилось небо.
Теперь дорога углубилась в лесную чащу, где светлые листья трепетали на фоне беззвездного неба. Тут тропа сузилась и пошла извивами, поэтому к городу пришлось продираться сквозь мокрые заросли.
Город был заброшен, и ее брала злость оттого, что шаги ее странным образом были беззвучны, ведь по‑настоящему им следовало гулким эхом отдаваться от высоких стен огромных зданий. Теперь ее сапоги были чистыми, но, оглядываясь, она видела, что по улице за ней тянется цепочка серебристых следов – они блестели и слизисто подрагивали на камнях мостовой, словно живые. В городе сгущались сумерки, уличные фонари не горели; она шла осторожно, опасаясь споткнуться. Наконец она вышла к храму.
Храм был продолговатый, узкий и высокий; контрфорсы и ребристая крыша четкими линиями проступали на фоне хмурого черно‑оранжевого неба. Наконец она услышала звуки, лязг металла и громкие голоса; тогда она начала искать вход. Не найдя дверей, она стала биться в каменные стены храма и вдруг низко, у самой земли, заметила окно, оно было без стекол. Она пролезла в храм через окно.
Внутренность храма напоминала фабрику, но станки стояли там на траве. В дальнем конце здания на невысоком помосте сражались самураи. Она пошла к ним, чтобы остановить, но тут поняла, что они сражаются не между собой, а нападают на Филиппа. Она громко позвала его, он услышал и опустил меч.
Один из самураев замахнулся и ударил мечом сверху вниз: острый, слегка изогнутый клинок рассек белоснежную форму Филиппа около шеи и разрубил его пополам до пояса. Филипп, казалось, был удивлен; она хотела закричать, но не смогла издать ни звука. Самурай медленно поклонился и аккуратно убрал меч в ножны; большой палец выставленной углом левой руки скользнул по тупому краю меча, отирая с лезвия кровь. Хисако хорошо разглядела красную капельку, которая осталась на пальце воина.
Затем меч вновь вырвался из ножен со звуком, напоминающим разматывание металлической рулетки, и замелькал, вертясь и подскакивая вокруг алтаря, над бело‑красным телом Филиппа, заплясал, словно петарда.
Филипп рыдал, рыдал и воин, и она тоже плакала навзрыд.
Филипп разбудил Хисако, прижав к себе. Ее судорожно дернувшиеся ноги пихнули его, и он услышал ее неровное дыхание. Она не плакала, но, проснувшись, вздохнула с облегчением, сообразив, что это всего лишь сон.
Она уткнулась ему в плечо, словно испуганная обезьянка к матери, а он ласково гладил ее по волосам. Понемногу она успокоилась и начала засыпать, ее дыхание выровнялось и перестало частить. Она уснула.
Виолончель была ей обещана на день рождения, но у Хисако не хватило терпения ждать, и она сама смастерила себе инструмент. Купила на карманные деньги в лавке старьевщика скрипку, отыскала на строительной площадке большой гвоздь и приклеила его снизу вместо шипа. «Не забудь, что это не скрипка, – сказала мать, улыбаясь. – А то еще, чего доброго, проткнешь себе шею!» Деревянную планку от ширмы, которую выбросила тетка из Томакомаи, она превратила в смычок, натянув на него резинку, купленную на рынке в Саппоро.
Натянутая на смычок резинка сломала деревянную планку прежде, чем Хисако успела опробовать свою скрипку‑виолончель, поэтому ей пришлось сделать новый смычок из найденной в лесу ветки. Хисако думала, что смычок надо натирать мелом, поэтому всякий раз, как она играла на своем инструменте, тот становился белым, и руки тоже. Потом ей приходилось вытряхивать меловую пыль из всех отверстий инструмента. Хисако с матерью жили в небольшой квартирке в районе Сусукино, а звуки, которые девочка извлекала из самодельной виолончели, были столь ужасны, что мать скрепя сердце залезла в свои скромные сбережения и купила ей инструмент в октябре, за три месяца до дня рождения.
Хисако пришлось изрядно помучиться с огромной виолончелью (и, к ее великому огорчению, выбросить кучу мела, который она предусмотрительно натаскала из школы), но в конце концов Хисако начала наигрывать вполне узнаваемые мелодии и потребовала, чтобы ко дню рождения в январе ее отдали учиться музыке. Госпожа Онода навела справки и с некоторым огорчением узнала, что в Саппоро есть учитель, который может и согласен давать уроки игры на виолончели. Он преподавал на музыкальном факультете университета и специализировался на западной музыке, в частности на струнных квартетах. Госпожа Онода снова покорно отправилась в банк и отдала господину Кавамицу деньги за полгода вперед.

Глава 2
МОСТ МЕЖДУ МИРАМИ

«Panama – Puente del Monde» – гласила табличка с номером на дверце такси.
– Мост между мирами, – перевел мистер Мандамус, хотя Хисако уже и без него поняла, что значат эти слова. Это одно из названий страны. Другое – «Сердце Вселенной».
– О! – вежливо удивилась Хисако.
Дело было в восемь часов вечера на восемнадцатом причале в Бальбоа, в тот день, когда «Накодо», переплыв Тихий океан, встал в док. Они взяли такси, чтобы отправиться в столицу Панамы – Панаму, зарево огней которой подсвечивало снизу хмурые тучи, висящие над темной, с редкими оранжевыми высверками, массой Бальбоа‑Хайтс.
– Давайте скорей, Мандамус, я голоден, – торопил Брукман, уже сидевший в машине.
На прохождение таможенного контроля ушло гораздо больше времени, чем они рассчитывали.
– Пуэнте дель монде! – проговорил Мандамус. С неуклюжей галантностью он кинулся помогать Хисако, когда она садилась в машину, и, захлопывая дверцу, чуть не прищемил ей ногу, после чего взгромоздился на заднее сиденье рядом с Брукманом.
– Панама, пор‑фавор! – крикнул Мандамус шоферу, молодому парню в жилетке.
– Панама, о'кей, – ответил шофер, устало пожимая плечами. – Куда именно вы хотите?
– Виа Бразиль, – приказал Мандамус. Хисако засмеялась, прикрыв рот рукой.
– Виа Бразиль, – кивнул шофер. Засунув номер «Ныосуика», который только что читал, за щиток на ветровом стекле, он запустил двигатель. Автомобиль запрыгал на рельсах, утопленных в бетонный причал.
При выезде с территории канала на пересечении Авениды А и Авениды де лос Мартирес стоял ярко освещенный блокпост. Приближаясь к небольшой очереди из легковых автомобилей и грузовиков, шофер выругался и плюнул в окно, хотя американские и панамские военные скоро махнули им рукой, разрешая двигаться дальше. По другую сторону шлагбаума хвост автомобилей был гораздо длиннее.
Въехав в город, они погрузились в зловонную атмосферу выхлопных газов, среди которой кое‑где вдруг попадались благоуханные оазисы цветочных ароматов.
– Красный жасмин, – кивнул господин Мандамус, глубоко втянув воздух.
Пока машина рывками и зигзагами пробивалась сквозь запруженные улицы, Хисако опустила стекло, и ее обдал горячий, словно из‑под фена, влажный ветерок. Город только что проснулся: яркие огни, снующие туда‑сюда люди, машины с опущенными стеклами, из которых неслась громкая музыка. Даже у военных джипов, в которых разъезжали солдаты, на задней перекладине или на Т‑образном кронштейне рядом с пулеметом были прикручены мощные кассетники. Однако больше всего поражало местное население. Каких только людей не попадалось в уличной толпе: всех оттенков кожи и всех племен и народов, о каких только слышала Хисако!
Во время своего путешествия Хисако один день провела в Гонолулу, где ей надо было сделать пересадку на другое судно. Больше всего ее поразило тогда, что вокруг столько гайдзинов, в то время как гавайские туземцы вовсе не показались ей такими уж необычными. На судне «Накодо», которое должно было доставить ее из Гонолулу в Роттердам через Панаму и Новый Орлеан, ее в основном окружали иностранцы: корейская команда, второй механик Брукман и единственный кроме нее пассажир – господин Мандамус. Только три старших офицера и стюард были японцами. Поэтому Хисако решила, что уже вполне адаптировалась, но разноплеменные толпы Панамы поразили ее своим причудливым смешением и многолюдством.
«Интересно, как чувствует себя Брукман?» – подумала Хисако. Уроженец Южной Африки, он – по всей видимости, вполне искренне – заявлял, что презирает режим апартеида, но Хиса‑34 ко подумала, что как человека, воспитанного в тех условиях, Панама должна была потрясти его до глубины души.
Они подъехали к «Дзудзи» на Виа Бразиль. Это был японский ресторан, господин Мандамус решил сделать даме приятный сюрприз. Хисако предпочла бы попробовать местную кухню, но постаралась не показать разочарования. Хозяин был японцем из Ниигаты, любителем лыжного спорта, хорошо знавшим Саппоро, и они разговорились («Здесь в Панаме есть только водные лыжи!»). Сябу‑сябу и темпура были приготовлены прекрасно. Брукман ворчал, что ему нужен бифштекс, но, похоже, тоже остался доволен. Господин Мандамус, получив от Хисако заверение, что громко хлебать отнюдь не возбраняется, стал без стеснения хлебать все подряд, и даже когда подавали твердые блюда, булькал пивом «Кирин» так, словно полоскал горло. За ширмой шумная группа японских банковских служащих без труда заглушала Мандамуса, они то и дело произносили длинные тосты и заказывали саке. Хисако чувствовала себя так, словно и не уезжала из Японии.
Когда они вышли из ресторана, город все еще не спал; ночные клубы и казино продолжали работать. Они заглянули в два бара на авеню Роберто Дюран; первый не понравился господину Мандамусу, потому что там было много американских солдат.
– Я ничего не имею против наших американских братьев, – пояснил он Хисако.
Ей показалось, что Мандамус не собирается продолжать, но тот, наклонившись поближе, прошептал:
– Как бы тут не грохнули бомбу, – и нырнул в другой бар.
Брукман только покачал головой.
Они поиграли в казино «Маррио», побродив между зелеными столами в толпе ярких местных красавиц и мужчин в белых смокингах. Рядом с ними Хисако почувствовала себя замухрышкой‑малолеткой, но в то же время с детским восторгом наслаждалась окружающим блеском и шумом. Колеса рулеток вертелись, как трещотки, фишки щелкали по сукну, карты мелькали в холеных руках. Охранники, похожие на борцов сумо, стараясь не привлекать внимания, прохаживались среди белых смокингов и вечерних платьев или неподвижно стояли у стены, заложив руки за спину, демонстрируя обтянутые пиджаками рельефные мышцы, и только глаза их двигались из стороны в сторону.
Господин Мандамус проигрывал помалу, но часто. Он пихал в щели автоматов двадцатипенсовые монеты, уверяя, что знает беспроигрышную систему. Брукман выиграл двести долларов в «Двадцать одно» и заказал шампанского для Хисако, без особого азарта игравшей в «да‑до».
Они взяли такси, поехали обратно в центр и пошли гулять по авеню Бальбоа вдоль бухты, где пенился Тихий океан и тарахтели вдали патрульные катера. Вечер они закончили в «Бахусе II». Мандамус нашел («вот так сюрприз!») комнату с караоке и надолго там застрял, пытаясь петь под японские записи и подбивая Хисако присоединиться, потом он, завидев группу банковских служащих, с которыми они уже встречались в «Дзудзи», радостно приветствовал их как старых знакомых и шумно предлагал свою дружбу.
Возвращаясь обратно на восемнадцатый причал, Хисако уснула в такси.
– … девственницы перед алтарем набирают полный рот риса и жуют до тех пор, пока он не превратится в кашицу, тогда они выплевывают эту массу в бочонок, и…
– Хватит выдумывать сказки!
– Да нет же! Честное слово, именно так и начинается ферментация. Основа их слюны…
– Что?
– Основа их слюны, плевка то есть.
– Да знаю я… – оборвал его Брукман. Хисако рывком подняла голову и зевнула.
У нее болела голова.
– Вы слышали? – спросил Брукман.
– Что? – переспросил Мандамус. – Что слышали?
– Взрыв.
Водитель, толстый, седой мужчина, который в промежутках между рейсами смотрел маленький цветной телевизор, обернулся назад и что‑то проговорил по‑испански. Хисако пыталась сообразить, действительно ли Брукман произнес слово «взрыв».
Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем они остановились где‑то в Бальбоа‑Хайтс. Слева над входом в канал сверкала огнями арка Пуэнте‑де‑лас‑Америкас. Мандамус помог Хисако выйти из машины, и вчетвером с шофером они встали на обочине, глядя назад, на раскинувшийся на берегу залива город, где в самом центре полыхал большой столб пламени, окруженный десятками голубых и красных мигающих огней, и клубы густого черного дыма, похожие на кочан цветной капусты, поднимались к оранжево‑черным облакам.
Стрекот далеких выстрелов напоминал потрескивание дров в камине.
По форме схожее с перевернутой набок буквой S, это было единственное на земле место, где солнце поднимается из Тихого океана, а садится в Атлантический. В один из дней 1513 года испанец из провинции Эстремадура по имени Васко Нуньес Бальбоа отправился в экспедицию рядовым членом отряда, но в результате бунта захватил командование, взобрался на холм Дарьей и увидел то, чего не видел еще ни одни европеец: Тихий океан.
Тогда испанцы назвали его Южным океаном.
Бальбоа подружился с жителями этой полоски земли и поссорился с губернатором, который властвовал над большей частью перешейка, называвшегося тогда у испанцев Кастилья‑дель‑Оро. Попытка захватить перешеек кончилась для Бальбоа тем, что он был обезглавлен. Губернатор не помиловал его, и приговор был приведен в исполнение, несмотря на то, что Бальбоа к тому времени успел стать его зятем.
Губернатор, оставшийся в истории под именем Педро Жестокого, основал город на берегу Тихого океана, неподалеку от рыбацкой деревушки Панамы. На местном языке рапата означало «множество рыбы». Испанцы назвали путь от этого города до Карибского побережья «Королевской дорогой». По этой дороге тянулись караваны ослов и рабов, навьюченные награбленными у инков сокровищами. Перебив туземцев, испанцы привезли невольников из Африки. С ослами они обращались лучше, чем с рабами, и рабы при первой возможности удирали в джунгли. Их называли симарроны. Они построили себе деревни, создали собственные вооруженные силы и, объединяясь с английскими, французскими и голландскими пиратами, которых эти места привлекали богатой добычей, стали грабить награбленное.
В 1573 году Френсис Дрейк с бандой флибустьеров напал на испанские галионы с золотом и разграбил город под названием Номбре‑де‑Дьос, захватил и спалил дотла город Крусес. Девяносто восемь лет спустя уроженец Уэльса Генри Морган захватил и сжег саму Панаму. Для вывоза награбленных сокровищ потребовалось сто девяносто пять мулов. Испанцы восстановили прибрежный город, окружив его еще более высокими стенами. Спустя пятьдесят восемь лет, когда Британия и Испания находились в состоянии войны, адмирал Верной захватил Пор‑тобело на Карибском побережье и форт Сан‑Ло‑ренсо.
Через несколько лет, в 1746 году, испанцы прекратили сопротивление и стали посылать свои корабли с золотом вокруг мыса Горн. Панаму они забросили, однако торговать с Европой ей не разрешили. В 1821 году панамцы провозгласили независимость… и присоединились к Великой Колумбии Боливара.
Но Колумбия их просто не заметила. Там в это время шла революция.
До прихода испанцев в Панаме проживало более шестидесяти индейских племен. После них осталось только три.
Затем кто‑то вновь нашел золото. На этот раз далеко на севере, в Калифорнии. Североамериканские прерии еще не были окончательно освоены белыми переселенцами – этот путь таил в себе намного больше опасностей, чем плавание из Нового Орлеана или Нью‑Йорка до Чагреса, за которым следовала коротенькая увеселительная прогулка (сначала на лодках, потом на мулах) до Тихого океана и еще один переезд морем до Сан‑Франциско. Панама снова оказалась важным перевалочным пунктом. Прогулка от моря до моря была столь увеселительной, что «сорокадевятники» назвали ее дорогой в Ад. Они умирали пачками, в основном от болезней.
Группа разбогатевших американцев основала Панамскую железнодорожную компанию. Уверовав в их добрые намерения, колумбийское правительство предоставило им монополию.
Дорога протянулась от Колона до Панамы, там, где раньше проходил один из старых испанских золотых путей. Но в это время был забит тот золотой костыль, который поразил ее насмерть в самое сердце. Это случилось в сотнях миль отсюда: в Соединенных Штатах Америки заработала первая железная дорога, проложенная через всю страну, от моря до моря.
Людской поток вновь отхлынул от Панамы.
Виконт Фердинанд Лессепс – создатель знаменитого, проложенного через пустыню, сократившего расстояния, связавшего империи, пением прославленного, стратегически важного Суэцкого канала, кузен французской императрицы, кавалер Большого Креста Почетного легиона, удостоенный чести быть посвященным в английские рыцари, член Академии – в 1881 году начал работать над изумившим мир проектом строительства канала через Панамский перешеек.
Здесь среди ремесленников работал художник Гоген.
Здесь умерло двадцать две тысячи человек.
И вдруг в 1893 году все лопнуло. Компания – La Companie Universelle du Canal Inter‑oceanique , – с которой остерегались связываться банки и правительства, но которую обожали мелкие инвесторы, компания, которая направо и налево раздавала взятки политикам и журналистам, обанкротилась, а ее пять директоров попали под суд и были осуждены. Эйфель, создатель высотной башни, впал в ничтожество. Лессепс был приговорен к пяти годам тюрьмы.
Он умер на следующий год: сердечная недостаточность.
Первую скрипку в регионе стали играть Соединенные Штаты Америки. Они решили обзавестись каналом. Первоначально канал собирались прокладывать через Никарагуа, но один из руководителей того, что осталось от французской компании, разослал всем членам Конгресса никарагуанскую почтовую марку с изображением извергающегося вулкана. Он также обратил их внимание на тот факт, что Панама расположена за пределами вулканического пояса; не бывает там и землетрясений. Разве в Панаме не сохранилась арка (знаменитая арка Чато или Плоская арка, часть собора Сан‑Доминго), которая простояла в столице более трех веков?
Конгресс прислушался к этим доводам. Публично было высказано пожелание, чтобы Колумбия разрешила компании продать свои права Соединенным Штатам. Но Колумбийский конгресс не пошел навстречу Рузвельту и не ратифицировал соответствующее предложение. Неожиданно вспыхнувшее в Панаме восстание сыграло на руку Соединенным Штатам. Когда к Панаме были подтянуты колумбийские войска для подавления бунта, Конгресс послал туда американскую канонерку. Вашингтон признал независимость Панамы чуть ли не раньше, чем та была провозглашена. Это случилось в 1903 году.
Новое правительство независимой Панамы охотно согласилось предоставить Соединенным Штатам в вечное пользование полосу земли шириной в восемь километров по обе стороны канала. За это США должны были выплатить единовременно десять миллионов долларов, а затем выплачивать по четверть миллиона ежегодно (последняя сумма, когда это стало совсем уж неприлично, возросла до двух миллионов).
Тем или иным образом, на болезни нашлась управа. Трудности географического и топографического порядка были побеждены умственной мощью, мышечной силой и большими деньгами. Временная железная дорога, созданная для обеспечения строительства канала, стала самой крупной железнодорожной сетью того времени. Передвигались горы, запруживались реки, затапливались леса и создавались новые острова. Зона Панамского канала превратилась в островок подстриженных газонов среди океана джунглей.
В августе 1914 года, когда в Европе еще только началась война, через новый канал прошел первый пароход.
В 1921 году, чтобы компенсировать потерю перешейка под названием Панама, Соединенные Штаты выплатили Колумбии 25 миллионов долларов. Монтажная склейка. Далее:
1978; Джимми Картер согласился на новый договор. В 2000 году канал будет возвращен местным жителям.
(Панамцам никогда не нравилась формулировка «в вечное пользование».) Зона стала Территорией, но большинство людей продолжали называть ее Зоной. «Генерал‑ананас» несколько подпортил дело, но не слишком. Все шло своим чередом. Незаметно приблизилось второе тысячелетие. На этом путеводитель Хисако заканчивался.
Шел теплый дождь, от земли исходил жаркий и терпкий растительный дух, казалось, в нем кипела жизнь, порожденная каким‑то химическим колдовством без участия солнца. Было еще только шесть часов, но уже совсем стемнело, дождь все лил, его струи сверкали в лучах корабельных огней. Судно «Накодо» покачивалось на швартовых под легким вечерним бризом. Тяжелые капли дождя покрывали тусклую гладь маслянистых вод озера переменчивыми узорами, мгновенно расплывающимися точками и черточками. Воздух был таким густым и влажным, что было странно видеть, как быстро падают, пронзая его толщу, дождевые капли.
– Мисс Онода! Хисако! Вы совсем промокнете!
Она обернулась и увидела, как из своей каюты, расположенной на главной палубе, к ней вперевалку направляется Мандамус. Хисако стряхнула несколько капель со своей черной челки; дождь падал почти вертикально, и верхняя палуба надежно защищала ее. Но Мандамус отличался надоедливой заботливостью.
Тучный и импульсивный александриец Мандамус с оливковым цветом лица и подкрашенными сединами, философ и ходячая энциклопедия разнообразных познаний, удостоенный звания почетного доктора университетами трех континентов, взял руку Хисако и молодцевато запечатлел на ней поцелуй. Хисако, как обычно, улыбнулась и слегка поклонилась.
Господин Мандамус приглашающе выставил локоть. Они начали прогуливаться по палубе от кормы к носу.
– Где вы пропадали весь день? Я немного опоздал на ленч, но, полагаю, вы обедали у себя в каюте.
– Я играла, – ответила она.
Около надстройки палуба была сухой, а вдоль лееров виднелись темные пятнышки дождевых капель.
– Ах, так вы репетировали!
«Интересно, – подумала Хисако, рассматривая палубу, – а кто первым сообразил покрывать металлическую поверхность крошечными ромбовидными выпуклостями, чтобы на ней не скользили подошвы?»
– Стараюсь поддерживать форму, чтобы навык не заржавел.
– Пускай ржа грозит только этим судам, госпожа Онода, – сказал Мандамус, обводя их широким взмахом руки.
Они дошли до носового конца надстройки «Накодо»; дождь барабанил по крышкам люков, блестевших в лучах топовых огней до самого бака. По правому борту островками света в кромешной тьме пробивались сквозь сетку дождя огни «Ле Серкля» и «Надии». Хисако подумала: как там Филипп, что он сейчас делает?
Когда они занимались любовью вечером после плавания среди подводных руин, еще перед тем, как ей приснился кошмар, Филипп обнимал ее за плечи, обхватив сзади под мышки, так что тело ее изогнулось. У Хисако появилось тогда странное чувство, будто на плечах надет акваланг и его лямки врезаются в кожу. Ей припомнились шелковистое касание теплой воды и вид плывущего впереди длинного загорелого тела Филиппа: трепещущая сетка солнечных бликов, пробивавшихся сквозь мелкую рябь наверху, расчертила пересекающимися линиями такую любимую географию его спины и ног.
– … Хисако! Вам нехорошо?
– Ой! – засмеялась она и отдернула руку, слишком крепко сжимавшую его локоть.
Спрятав руки за спину, она ускорила шаг, отчаянно стараясь припомнить, о чем только что говорил Мандамус.
– Извините, – сказала Хисако.
«Я веду себя как школьница», – подумала она.
Мандамус догнал ее и вновь подставил руку, словно надежный поручень. Кажется, он говорил что‑то про дождь и грязь (как романтично!).
– Да, да, это ужасно. Но ведь теперь, наверное, все это исправят?
– Боюсь, теперь уже поздно, – сказал Мандамус, и рука его невольно опустилась.
Они дошли до конца палубы и повернули назад к корме. Впереди был трап, ведущий в кают‑компанию. Палуба была совершенно сухая.
– Столько деревьев повырублено, столько почвы смыто в озеро… Уже до войны положение было очень серьезным. Канал с годами разрушается, да и озеро Гатун тоже… – Мандамус описал рукой круг. – Оно мелеет и сужается. Еще немного, и вы с этим бравым французским моряком будете гулять по нему вброд, а не нырять с аквалангом!
Они начали подниматься по трапу. Прежде чем войти в ярко освещенное, прохладное помещение кают‑компании, Хисако еще раз оглянулась на огни «Ле Серкля», мерцавшие в километре от «Накодо».
Она довольно быстро привыкла к судовой жизни. Танкер «Гассам‑мару» доставил ее через голубую пустыню Тихого океана в Гонолулу. Она с улыбкой и без всякого сожаления разглядывала инверсионные следы реактивных лайнеров, прочерчивавшие синь на одиннадцатикилометровой высоте. Через несколько дней после выхода из Иокогамы Хисако уже привыкла к новой обстановке и чувствовала себя на корабле как дома. В корабельной иерархии танкера она занимала место почетного гостя, пользовалась всеми привилегиями командного состава и ни за что не несла ответственности. По рангу она шла сразу за капитаном, находясь примерно на одной ступени со старшим помощником и главным механиком.
Матросы как бы не замечали ее, но вели себя исключительно вежливо. Стоило ей появиться на верхней ступеньке трапа, как поднимавшийся навстречу матрос тотчас же, опустив глаза, спускался вниз, уступая ей дорогу; они смущались, когда она их за что‑нибудь благодарила. Младшие офицеры были не намного общительнее, а старшие офицеры относились к ней как к равной, очевидно, выражая тем самым уважение, которого, по их мнению, она заслуживала как выдающийся специалист в своей области, поскольку считали ее профессию не менее сложной и важной, чем собственную. Капитан Исидзава держался с ней официально и холодно, как, впрочем, и с остальными офицерами, поэтому его сухой тон не казался ей обидным.
После лихорадочной суматохи последнего месяца в Токио, когда одновременно приходилось досрочно завершать учебную программу, договариваться с другими преподавателями о замене, чтобы передать им своих студентов и аспирантов, устраивать несколько прощальных вечеринок, обходить с визитами друзей и знакомых. А затем, ради спокойствия господина Мории, она согласилась на сеанс гипноза, чтобы агент мог затащить ее в Нарите на самолет, – плачевно закончившееся мероприятие, поскольку, очутившись внутри, она тотчас же почувствовала слабость и панический страх и, как только закрылась дверь, едва не закатила (к своему великому стыду) настоящую истерику, – так что по сравнению с этим жизнь на судне показалась ей простой и легкой. Четкое расписание, твердо установленные правила, иерархия подчинения – все это вполне соответствовало той любви к порядку, которая была свойственна ее натуре: есть корабль, и есть остальной мир. Все точно, ясно и непреложно как данность. Корабль бороздит океан, сообразуясь с ветрами и течениями, поддерживая связь при помощи радиосигналов и спутников, но по сути дела остается отдельным мирком, обособленным в силу своей подвижности.
Морской простор, бескрайнее небо, успокаивающая монотонность пейзажа – неизменного в целом и в то же время всегда разнообразного в деталях – все это превращало путешествие в некое бегство от реальности, оно давало такое ощущение свободы, равного которому по качеству и продолжительности она никогда не испытывала прежде; оно было совершенно, как ухоженный сад или комната с идеальными пропорциями, как Фудзияма, вздымающаяся в ясный день над Токио, словно гигантский поднебесный шатер.
И виолончель Страдивари, изготовленная примерно в 1730 году, отреставрированная в 1890 году в Пекине, уцелела. Хисако взяла в дорогу прибор, измерявший температуру и влажность воздуха в помещении, а также запасной кондиционер, который мог работать от судовой сети или целых сорок восемь часов на батарейках. На ее взгляд, в этом не было особенной необходимости, но только так господина Морию можно было если не успокоить, то хотя бы помочь ему удержаться на грани истерики.
Хисако репетировала в своей каюте, повесив на стену аккуратно присборенные простыни, чтобы добиться нужной акустики. Она репетировала часами, закрыв глаза, обнимая теплое дерево инструмента, растворяясь в нем. Порой, начав играть в полдень, она открывала глаза только тогда, когда за иллюминаторами уже стояла тьма. Очнувшись в потемках, она моргала глазами, как дурочка, с удовлетворением ощущая здоровую рабочую усталость, от которой ломило спину и ныли руки, и которая давала ей сознание того, что она не зря потрудилась. Очевидно, стюард где‑то упомянул про развешенные простыни, вскоре палубный офицер сказал ей, что в кладовке нашлись пробковые щиты, и предложил прикрепить их к переборке. Боясь обидеть его отказом, она согласилась. Все было сделано в тот же день. Хисако попросила не покрывать щиты лаком. Виолончель и в самом деле стала звучать лучше, исчезла излишняя резкость. Она попробовала прослушать свою игру, чего не делала со времен учебы у господина Кавамицу, и записала репетицию на старенький переносной магнитофон. Она подумала, что никогда бы не призналась в этом вслух, но, кажется, так хорошо, как сейчас, она никогда еще не играла.
Хисако жаль было покидать «Гассам‑мару», но поскольку она там ни с кем особенно не сдружилась, то знала, что ей никого не придется вспоминать с тоской. Плавание доставило ей удовольствие, а расставание было неотъемлемой частью всякого путешествия, поэтому печальный осадок в душе был неглубок и по‑своему даже приятен. Она пересела на другое судно компании «Иоцубаси» – на этот раз сухогруз «Накодо», зафрахтованный для доставки партии лимузинов «ниссан» на североамериканский рынок. На борту «Накодо», как ей показалось, царила деловитая, оживленная и более космополитическая атмосфера, и вообще здесь было интереснее, чем на «Гассаме», тут она тоже довольно быстро освоилась. Каюта была просторнее и обшита деревянными панелями, в этом помещении виолончель звучала очень хорошо.
Хисако любила стоять на носу корабля. Хотя ей было немного неловко при мысли, что за ней могут наблюдать с мостика, она все равно подолгу простаивала там с развевающимися волосами, как Грета Гарбо в «Королеве Кристине», всматриваясь в безбрежную голубизну западного Тихого океана. Устремленная лицом вперед по курсу корабля, она улыбалась навстречу тропическому ветру, в то время как корабль курсом ост‑зюйд‑ост держал путь к Панамскому перешейку.
Как и судно Филиппа, «Накодо» находилось под командованием старшего помощника. Старший офицер Эндо сидел во главе стола, Хисако справа от него, господин Мандамус напротив, Брукман – рядом с египтянином, второй помощник, Хоаси, – по другую руку от Хисако. Рядом с ним сидел Стив Оррик, студент Калифорнийского политехнического института, который упросил капитана «Надии» взять его на судно; несколько недель он тщетно пытался выехать из Панамы. Капитан «Надии», американец, сжалился над ним и, получив по радио разрешение от судовладельца, взял на борт. Когда стало ясно, что судам придется какое‑то время простоять в Гатуне, Оррик предложил вместо оплаты отработать свое пребывание на корабле; в данный момент его одолжили «Накодо», чтобы помочь в покраске. Он был высоким, светловолосым, застенчивым юношей с фигурой олимпийского пловца.
Был вечер западной кухни; на белой накрахмаленной скатерти сверкали ножи и вилки. Вечерние трапезы превратились в наиболее строго соблюдаемый ритуал на трех застрявших в Панаме судах; на каждом корабле был собственный заведенный порядок, и все по очереди принимали у себя офицеров и пассажиров других судов, иногда к ним присоединялись гости из Га‑туна, судовые агенты, служащие или работники консульств, расположенных в Колоне и Рейнбоу‑Сити. Завтра вечером все соберутся на «Надии», там будут танцы, а на ужин для разнообразия подадут местные блюда. Вчерашний греческий банкет, приготовленный Леккасом на «Ле Серк‑ле», был приятным экспромтом, который нарушил привычный цикл – к удовольствию Филиппа и Хисако. Но все же обыденная череда вечеринок, танцев, званых обедов и других развлечений помогала заполнить время в ожидании завершения военных действий. В том безвыходном положении, в котором они пребывали, эти ритуальные приемы пищи являлись единственным светлым моментом осмысленного времяпрепровождения, вызывая ощущение связи с реальным миром. Хисако беспокоилась, не пахнет ли от нее до сих пор чесноком.
Разговор перешел с волнений в Гонконге на мирные инициативы США в Эквадоре.
– Возможно, скоро мы тронуться с места, – сказал Эндо, тщательно следя за своим английским.
«Делжи калман шиле», – подумала Хисако, покачивая тяжелой столовой ложкой.
– А что, – сказал Оррик, оглядывая стол. – Может, и так. Этим ребятам стоит поговорить, как все, глядишь, уладится. Всего‑то и требуется, чтобы они уговорили панамцев пустить наших морских пехотинцев обратно в Зону и разрешить полеты «эф‑семнадцатым», тогда венсеристам ничего не останется, как подобру‑поздорову убираться в горы. Достаточно выставить парочку военных кораблей в виду Панамского канала, и все сразу угомонятся. Шарахнуть бы по этой чертовой стране главным калибром, и вся недолга!
Своей широкой, поросшей светлым волосом рукой он описал над белой скатертью воображаемую траекторию.
– Наш юный друг – представитель старой гвардии, – заметил господин Мандамус.
Оррик замотал головой:
– Ни черта Национальная гвардия не сделает против красных; единственный путь вызволить наши суда – это снова пустить в Зону морских пехотинцев с базы Южной группы, тут нужны гранаты и автоматы.
– Если панамцы согласиться на это, они потерять лицо, – покачал головой Эндо.
– Возможно, и так, сэр, но сейчас они, черт возьми, уже потеряли канал; и дело идет к тому, что скоро вообще потеряют всю страну, ведь они даже не могут гарантировать безопасность американских граждан в своих крупнейших городах. До каких пор, интересно, они думают, мы будем это терпеть? У них было достаточно времени показать, на что они способны.
– Может быть, конгрессмены сумеют договориться, – заметила Хисако. – Нам просто надо…
– Или, может быть, на красных снизойдет благодать и они станут вести себя как бойскауты, – перебил ее Оррик.
– У меня есть идея, – объявил мистер Мандамус, подняв руку с воздетым перстом. – А не открыть ли нам книгу?
Все взгляды с недоумением обратились в его сторону. Что имеет в виду мистер Мандамус, подумала Хисако. Может быть, он собирается погадать на Библии, открывать ее наугад, в надежде найти ответы; среди некоторой части христиан это, кажется, довольно распространенный обычай, у мусульман тоже принято гадать по Корану. В кают‑компанию вошел стюард, пожилой человек пенсионного возраста по имени Савай, в руках у него был поднос, на котором стояли тарелки с супом и корзиночка с хлебом.
– Книгу букмекерских ставок, – объяснил мистер Мандамус. – Я буду записывать ставки, можно заключать пари о том, в какой день, наконец, откроют канал или какое судно первым закончит свое путешествие, как хотите. Ну, как вам мое предложение?
Офицер Хоаси попросил Хисако перевести, о чем идет речь. Она перевела и поблагодарила Савая, который поставил перед ней тарелку с супом.
– Я не держать пари, – сказал Эндо, – но… – Он только развел руками.
– А я могу поспорить, что, если канал откроется, это сделают янки, – сказал Оррик, энергично принимаясь за суп.
– Пожалуй, я согласен принять это пари, – без всякого энтузиазма заметил Мандамус.
– О чем пари? – поинтересовался вошедший в каюту Брукман.
Он кивнул Эндо и занял место за столом.
– О том, когда пропустят суда, – сообщил Мандамус.
– То есть в каком десятилетии? Или имеется в виду год?
Брукман резко развернул свою салфетку и взял в руку ложку, ожидая, пока его обслужат. От механика пахло мылом и одеколоном.
– Мы полагаем, что это все‑таки произойдет несколько раньше, – сказал Мандамус и расхохотался.
– Полагаете? Ну, так я воздержусь делать ставки.
– Мистер Оррик хочет послать сюда пехотинцев, – сказал Эндо, рискнув произнести трудное американское имя.
– Стандартное американское решение, – кивнул Брукман.
– Пусть так, зато это действенный метод!
– В Бейруте он что‑то не очень сработал, – заметил Брукман молодому человеку. Тот озадаченно уставился на механика. Брукман нетерпеливо отмахнулся: – Вероятно, это было еще до вашего рождения.
– «Послать канонерку», – торжественно изрек Мандамус, словно цитируя чье‑то высказывание.
– Ну и что! Здесь же не Бейрут. – Оррик взял с блюда кусок хлеба, разломил его пополам и начал есть.
– Кстати, и не Сайгон! И что дальше? – На лице Брукмана внезапно появилось сердитое выражение, он недовольно уставился на тарелку с супом, которую поставил перед ним старый стюард. – В конце концов, от нас тут ничего не зависит. Все как‑нибудь само собой разрешится в ту или иную сторону. В этой игре мы даже не пешки!
– Однако конгрессмены посмотрят на наши суда, – сказала Хисако. – Вчера вечером о нас опять упомянули в новостях.
– По восьмому каналу? – догадался Брукман. – Только потому, что для восьмого – это местные новости. Представляю себе, что там разглядят конгрессмены с семимильной‑то высоты, да и то при условии, если день будет ясный.
Хисако, опустив глаза, неторопливо продолжала есть суп.
– Как вы не понимаете! Ведь наши судьбы имеют символическое значение, – сказал Оррик Брукману. – Наша жизнь что‑то значит. Только поэтому красные не посмели нас атаковать или взорвать плотины.
– Они без особых трудов захватили тот шлюз, – заметил Брукман.
– Да, но ведь только один – чтобы доказать, что они могут это сделать.
– А тот танкер, который лежит на дне бухты Лимон?
– Он был зарегистрирован как американский, вы сами мне об этом постоянно твердите, мистер Брукман, – возразил Оррик. – О нем не упоминали в новостях, пока его не взорвали. Но нас красные атаковать не посмеют. Мы в центре общественного внимания. Наша жизнь что‑то значит. Поэтому сюда направляется самолет, чтобы на нас посмотреть. Мы – центральные персонажи пьесы, так сказать, «нумеро уно».
– Ну, раз уж вы так уверены, – сказал Брукман, погружая в суп ложку, – кто я такой, чтобы вам возражать!
– А я все‑таки рискну предположить, – задумчиво прищурившись, произнес Мандамус, – что в случае, если переговоры пройдут успешно, все корабли будут отпущены еще до конца месяца.
Брукман засмеялся, поперхнулся супом и промокнул рот салфеткой. Оррик согласно кивнул, медленно наклонив молодую белобрысую голову.
– Только если придут эти ребята. Вот придут ребята, и дело пойдет.
– Знать бы, каким образом? – спросил Мандамус, словно размышлял вслух.
– Ничего, недолго осталось, – сказал Оррик, отламывая еще один кусок хлеба. – Скоро увидите.
– Алло? Алло? Хисако? Мисс Онода?
– Да, да. Я слушаю.
– Ах, это вы! Как вы там?
– Хорошо. Очень хорошо. А как вы?
– Хисако, что же ты делаешь? Почему ты все еще на этом пароходе? Я перенес все концерты, начиная с Гааги, на месяц вперед, кроме бернского. Залы иногда другие, но это мы утрясем позже. Но тебе надо скорей выбираться оттуда!… Ты меня слышишь? Алло?
– Это не так просто, господин Мория. Вертолеты сбивают, маленькие суда атакуют… иногда у самого берега озера; аэропорт в Панаме закрыт…
– Наверняка он не единственный, есть же там и другие аэропорты!
– … а из‑за того, что… нет, в городе только один гражданский аэропорт. В Колоне закрыт на…
– Я не про город, есть же в стране еще аэропорты!
– Пан‑Американ заминировали.
– Как заминировали? Авиалинию заминировали?
– Не авиалинию, а пан‑американское шоссе. В Панаме и в Колоне мятежники захватили заложников.
– Но ты же японка, не американка. Ты‑то тут при чем…
– Они берут в заложники… уже взяли японцев, американцев, европейцев, бразильцев… всех без разбору. В Кристобале захватили одного из капитанов, капитана Эрваля… Если я попытаюсь выбраться, я, может быть, проскочу, а может, и нет. Здесь мы хотя бы в относительной безопасности.
– Неужели нельзя вытащить из канала эти суда? Неужели их не могут как‑нибудь вывести?
– У мятежников есть ракеты. К тому же они могут взорвать шлюзы или какую‑нибудь плотину – на озере Мадден или Минди. Канал – очень уязвимое сооружение, хотя и большое.
– Хисако, неужели все это правда? Ладно, не будем об этом. Неужели нельзя ничего придумать? Ну хоть какой‑то выход ведь должен быть? Интерес публики сейчас велик как никогда, про тебя сообщали в новостях, но европейцы не могут ждать вечно, и уж прости меня, Хисако, но годы идут, и ты уже не молоденькая. Ну извини, извини меня! Скажи, что простила! Я совсем не высыпаюсь, до ночи вишу на телефоне, все эти звонки в Европу, бросаюсь на окружающих… И как я только мог такое сказать! Ну скажи, что ты меня простила…
– Конечно же! Все хорошо, и вы, конечно, совершенно правы. Но я уже советовалась с консульством; там сказали, что безопаснее всего отсидеться. Они думают, что скоро все успокоится или американцы вновь войдут в Зону.
– Вот только когда это будет?
– Кто знает? Следите за новостями.
– Я слежу! Я и так уже сижу у телевизора как приклеенный! Только и делаю, что непрерывно названиваю в Европу, так что мои телефонные счета уже достигли величины национального долга США, а в остальное время смотрю японское «Си‑эн‑эн»! Но сколько ни смотри новости, это не перенесет тебя и твою виолончель в Европу!
– Извините, господин Мория. Но я ничего не могу придумать, что тут поделать.
– Ох‑хо‑хо! И мне тоже ничего не приходит в голову. Просто… просто ужас какой‑то, хоть головой об стенку бейся! И почему только я не послушался мамочку и не остался в оркестре «Эн‑эйч‑кей»? Ладно, не обращай внимания. Ты репетируешь? Инструмент в порядке?
– Репетирую. И я, и инструмент в полном порядке. Я не знала, что вы играли в «Эн‑эйч‑кей».
– Что? Да, играл. На трубе. Это было много лет назад. Я ушел оттуда, когда понял, что больше заработаю как импресарио. К тому же от трубы у меня болели уши.
– Так, выходит, вы, господин Мория, что называется, «темная лошадка».
– Хисако, я, что называется, разорившийся агент. И чем дольше я с тобой разговариваю, тем глубже залезаю в долговую яму. Продолжай репетировать.
– Хай. Спасибо, что позвонили. До свидания.
– Сайонара, Хисако.

Глава 3
ВСЕОБЩАЯ КОМПАНИЯ

«Накодо» стоял у восемнадцатого причала уже неделю: какие‑то неполадки с винтом, его заклинивало. После двухдневных беспорядков и введения комендантского часа было объявлено, что ситуация в городе стабилизировалась.
Пока водолазы пытались починить винт, Хисако вместе с Мандамусом, Брукманом и старшим помощником Эндо сошла на берег. Капитан Ясиро нетерпеливо мерил шагами мостик, с завистью наблюдая, как другие счастливчики проплывают под аркой Пуэнте‑де‑лас‑Америкас, направляясь мимо восемнадцатого причала к шлюзам Мира‑флорес. Небо кишело вертолетами, сновавшими между базой Южной группы войск в Форт‑Клейтоне и американскими авианосцами и десантными кораблями, находившимися в Панамском заливе. Сообщалось, что венсеристы спустились с Центральных Кордильер и Серрания‑де‑Сан‑Блас. Куба направила Соединенным Штатам ноту, возражая против намечающейся интервенции, и предложила республике свою помощь. Соединенные Штаты дополнительно усилили охрану своей базы в Гуантанамо, на Кубе. Советский посол посетил Белый дом и вручил президенту ноту, но текст ноты не оглашался.
Господин Мандамус помешивал свой мятный чай, глядя на забитую машинами Авениду‑Сент‑раль. Автомобили отчаянно гудели и рычали, ярко размалеванные автобусы, битком набитые пестро одетыми пассажирами, составляли резкий контраст с окрашенными в защитные цвета джипами и грузовиками национальной гвардии.
Они начали свою экскурсию с площади Сайта‑Ана, оттуда господин Мандамус, вооружившись путеводителем, привел их по Калье‑13 к центру города, успев по пути дважды почистить туфли. Он сказал, что Хисако первая в его жизни японская туристка, которая не носит с собой фотокамеры. У Хисако вообще никогда не было фотоаппарата, и она согласилась, что это действительно довольно необычно. Эндо фотографировал все, что ни попадалось вокруг, и, очевидно, господин Мандамус считал, что это типично японская национальная традиция.
На Калье‑13 Хисако потратила много времени и денег. На каждом шагу здесь были магазины, и невозможно было протолкнуться среди толпы покупателей. Она купила себе духи «Кан‑туль» с архипелага Сан‑Блас, ожерелье «чакира», сделанное индейцами Гвайюми, колечко с маленьким колумбийским изумрудом, сумку «чака‑ра», платье «польера», одну рубашку «монтуна» и несколько «мола», небольшую подушечку, покрывало для кровати и три блузки. Мандамус приобрел шляпу. Брукман запасся кубинскими сигарами. Эндо купил жене «мола» и две запасные пленки для своей фотокамеры. Мужчины помогли Хисако нести покупки. Брукман сказал, что некоторые местные жители производят подозрительное впечатление, поэтому нужно держаться вместе, тем более что Хисако за время своего похода по магазинам накупила столько всякого добра, что на него вполне могут позариться местные конкистадоры.
Они двинулись вниз в сторону доков, миновали рыбный рынок, а затем запутались в лабиринте шумных и многолюдных улочек. Господин Мандамус пришел от них в восторг, это место называлось «Саль‑си‑Пуедес», что означало «Выйди, если сумеешь», и блуждание по этим переулкам было традиционным туристическим развлечением.
– То есть ты заранее знал, что мы заблудимся? – спросил Брукман, когда они поняли, что заблудились.
Он еле успевал отмахиваться от уличных торговцев.
– Ну да! Я подумал, что мы, наверно, заблудимся, – задумчиво сказал Мандамус.
– Он подумал! Да ты просто сумасшедший!
– А как же иначе, – ответил Мандамус с чрезвычайно довольным выражением, терпеливо ожидая, пока продавец лотерейных билетов и владелец китайского ресторана разберутся в карте города, которую он держал перед ними раскрытой (эти двое никак не могли прийти к согласию). – Ведь тут все время меняют названия улиц, – объяснял господин Мандамус. – На карте обозначены новые названия, а люди называют улицы по старинке. Чего же тут странного!
– Тогда зачем было тащить нас сюда, где мы должны были заблудиться? – почти кричал Брукман. – В городе, где хозяйничают бандиты! Надо же было соображать! Мы должны знать, где мы находимся!
– Не волнуйтесь, – сказал Мандамус, вытирая лоб белым носовым платком. И, указав на Эндо, который в это время фотографировал двух бурно жестикулирующих панамцев, успокоительно добавил: – Господин Эндо – штурман!
Хисако, крепко прижимая к себе сумку с покупками, как советовал Брукман, оглядывалась по сторонам и, несмотря на жару, на уличную толчею и на то, что они заблудились, чувствовала себя счастливой. Причем не оттого, что столько всего накупила, а оттого, что очутилась в такой непохожей стране. Пускай здесь опасно, временами бывает страшно и по сравнению с Японией царит полнейшее беззаконие, но зато здесь все по‑другому! Она ощущала, что живет. Хисако попыталась представить себе, какая музыка подошла бы сюда, какое произведение она выбрала бы сейчас под стать своему настроению, чтобы ноты запели и заговорили, чтобы в ее игре зазвучали новые оттенки, которых прежде она не слышала.
В конце концов они все же выбрались из лабиринта и продолжили свою прогулку по городу, любуясь старинными испанскими виллами, собором, площадью Боливара и ослепительно белым президентским дворцом с фламинго.
– Очевидно, эти зенитные ракеты на крыше – новое слово в архитектурном декоре, – заметил Брукман, заглядывая через плечо Ман‑дамуса в путеводитель.
– По‑видимому, да.
Они спустились к морю, вышли на Пласа‑де‑Франсия и с крепостной стены полюбовались на усеянную островами бухту. Внизу под безоблачным небом сверкал на солнце Тихий океан, переливаясь зелеными, синими и фиолетовыми оттенками. В знойном воздухе кружили чайки.
Оттуда они побрели обратно на Авенида‑Сентраль и заглянули в кафе под названием «Интернасьональ», где хозяйничал огромный негр по фамилии Макферсон, который говорил на смеси аристократического английского с ямайским диалектом. Они заказали чай. Мятный для Мандамуса и китайский для остальных.
– Ого! – внезапно воскликнул Мандамус, все еще продолжавший изучать путеводитель. – В нижней части крепостной стены, рядом с залом судебных заседаний, находятся казематы, где во время отлива приковывали приговоренных к смерти узников. – Мандамус оторвался от книги, его глаза горели. – Понимаете? Потом, когда начинался прилив, Тихий океан поглощал их… луна поглощала их! Мы должны вернуться и посмотреть на эти казематы. Что скажете?
Одноклассники дразнили ее, потому что она была похожа на волосатых айнов. Айны – это такие японские туземцы, вроде аборигенов в Австралии и краснокожих индейцев в Америке. Начиная с восьмого века японцы ямато, приплывшие с азиатского материка, оттесняли их все дальше и дальше на север; последние айны сохранились только на Хоккайдо, самом северном острове. Считалось, что типичные айны бывают рослыми, плотными и очень волосатыми, а Хисако, хотя и была среднего роста, отличалась черными как смоль волосами и густыми бровями, доходившими чуть ли не до висков. У нее были глубоко посаженные глаза, отчего она еще больше напоминала айнов. Поэтому в школе ее дразнили и говорили, что ей не хватает лишь татуировки на руках и губах, которой украшают себя настоящие айны.
В школе ей легко давался только английский, и девочки говорили, что она никогда не поступит в университет, даже на двухгодичный курс, потому что она глупая, и у нее никогда не будет мужа, потому что она волосатая уродка, как айны, и она до старости останется бедной, безмужней секретаршей, как ее мать.
Она не обращала на них внимания, читала английские сказки и училась играть на виолончели. Однажды, в середине зимы, четыре девочки поймали Хисако в школьной раздевалке и прижали ее ладони к раскаленному радиатору, она плакала, визжала, сопротивлялась, руки пронизывала жгучая боль, а девчонки смеялись и передразнивали ее крики. Наконец, рыча от обиды и боли, Хисако сумела высвободить голову, оставив в руке одной из одноклассниц клок окровавленных черных жестких волос, вцепилась зубами в запястье самой большой девчонки и постаралась укусить как можно сильнее. В ушах зазвенело от истошного крика, хотя рот Хисако был занят, а ладони по‑прежнему горели.
Очнувшись, она обнаружила, что лежит на полу. Во рту был вкус крови, голова болела. Руки были красными от ожога, пальцы не сгибались. Она сидела на полу, скрестив ноги, раскачивалась взад и вперед, положив руки на колени, и тихо плакала, мечтая, чтобы, как в сказке, ее слезы, упав на обожженную кожу, вылечили ожоги.
Мама, судя по всему, поверила в ту историю, которую рассказала Хисако, – будто по дороге из школы она выхватила из костра раскаленный железный прут. Госпожа Онода ничего не сказала ни по поводу вырванных волос, ни по поводу синяка на лице, и Хисако решила, что мама просто дурочка, раз ее так легко обмануть; так она думала, пока не услышала ночью сдавленные всхлипывания, доносившиеся из комнаты матери. Обожженные руки были забинтованы. Хисако сидела, прижавшись к маминому плечу, и госпожа Онода, обняв дочку, читала ей вслух; иногда она читала сама, положив английскую книжку на колени, и носом переворачивала страницы, порой просто сидела со своей виолончелью, смотрела на инструмент или терлась о него щекой. Когда хотелось поплакать, Хисако утыкалась лицом в ямку под локтем, чтобы не закапать слезами полированную поверхность инструмента. Господин Кавамицу был в восторге от успехов девочки. Он сказал ее матери, что она чрезвычайно одаренный ребенок (на что госпожа Онода только вздохнула, ведь это означало, что ее ожидали новые расходы). Господин Кавамицу принял в судьбе Хисако живое участие; он написал письмо в Токийскую музыкальную академию, и там согласились прослушать девочку, чтобы убедиться в ее талантливости. Если она оправдает ожидания, ей дадут стипендию. Но для этого нужно было съездить в Токио… Госпожа Онода отправилась в банк.
Хисако еще не оправилась от ожогов, но дата прослушивания уже была назначена, и госпожа Онода не посмела досаждать академии своими просьбами. На пароме их обеих укачало. Входя в комнату старого здания, расположенного неподалеку от парка Ёёги, и усаживаясь перед комиссией из двенадцати строгих мужчин, она все еще чувствовала себя отвратительно.
Она начала играть; они слушали. Когда она закончила, их лица были такими же строгими, и Хисако поняла, что играла плохо и упустила свой шанс, что она осрамила господина Кавамицу, а мама опять будет плакать за ширмой.
Все вышло так, как и думала Хисако; стипендию ей не дали. Ее готовы были принять в академию, но у госпожи Оноды не было таких денег, чтобы платить за ее обучение. Господин Кавамицу выглядел скорее расстроенным, чем сердитым, он сказал, что она должна продолжать занятия, ведь у нее редкий дар, который принадлежит не только ей, и долг Хисако перед всеми людьми – прилежно учиться. Хисако стала заниматься через силу, и ее игра сделалась механической и бездушной.
Спустя месяц после того, как госпожа Онода отказалась отдать дочь в академию, оттуда снова пришло приглашение на прослушивание: у Хисако появился еще один шанс получить последнюю оставшуюся стипендию. Но у госпожи Оноды осталось очень мало денег. Хисако подумала и однажды вечером подошла к матери, торжественно держа перед собой виолончель, словно приготовилась совершить жертвоприношение. Девочка предложила продать инструмент, чтобы оплатить поездку; для занятий же они возьмут виолончель напрокат. Если у нее будет время порепетировать, она сумеет приспособиться к новому инструменту… Мать потрепала ее по волосам, а на следующее утро пошла в банк и оформила кредит.
На этот раз море было спокойно, и плавание не было утомительным, она долго стояла и наблюдала, как от парома к чернеющему вдали родному острову тянется волнистая дорожка.
Она опять играла в неприветливой комнате в старом здании около парка Ёёги, и строгие мужчины слушали ее. Ее руки теперь уже совсем зажили и смогли рассказать экзаменаторам, как ей было больно, когда ее ладони прижали к шершавой поверхности радиатора, какое страдание пришлось пережить ей, как страдала мама, какая это боль. Экзаменаторы смотрели на нее все так же строго, но стипендию ей дали.
На вечеринку на «Надии», третьем корабле, застрявшем в озере, она надела «польеру» и одну из блузок «мола». «Надия» была обычным грузовым судном, приписанным к Панаме, но принадлежавшим японской компании. Как и «Накодо», она следовала из Тихого океана в Атлантический, когда закрылся канал.
Вечеринки на «Надии» проходили под тентом на верхней палубе. В виде исключения ночь выдалась ясная, и когда катер с «Накодо» вез их навстречу светящимся огням «Надии», с которой над водой разносились звуки латиноамериканской музыки, она любовалась на сказочное великолепие звездного небосвода, сиявшего над темной поверхностью озера.
Там уже был Филипп – высокий, стройный и такой загорелый в белоснежном парадном мундире. Каждый раз, заново увидев его такого, она испытывала одно и то же чувство испуга и замешательства. Ее пугало, что когда‑нибудь, вместо того чтобы улыбнуться (как сейчас, когда он подошел, чтобы поцеловать ей руку), он вдруг посмотрит нахмурясь, а это может означать только одно: он больше не хочет ее и сам теперь не может понять, что за наваждение заставило его увлечься этой староватой, некрасивой, плоскогрудой японкой; подумать только, скажет он себе, каким глупым слепцом я, должно быть, выгляжу в глазах окружающих, и как же мне поступить теперь, чтобы поизящнее отвязаться от этой женщины. Поэтому чуть ли не при каждой встрече она испытующе всматривалась в его лицо, зная, что это выражение может промелькнуть быстро, почти незаметно, но Хисако была уверена, что распознает его сразу же.
Ее просто приводила в замешательство мысль: что она делает в компании этого симпатичного молодого человека.
– Какая ты сегодня фольклорная! – сказал он, оглядывая ее с ног до головы, пока они не подошли к столу с напитками.
Она взмахнула подолом «польеры».
– А ты выглядишь просто потрясающе.
– Я полнею, – похлопал он себя по животу. – Слишком много всего этого. – И Филипп кивнул в сторону закусок и напитков, расставленных на столах под навесом.
Она сжала его руку.
– Побольше физических нагрузок, – сказала она, потом поздоровалась со стюардом и заказала перно.
– Хочешь завтра поплавать с аквалангом? – спросил ее Филипп. – Может быть, попробуем ночью? Фонари готовы.
Филипп уже давно хотел поплавать ночью, но у них не было специальных осветительных приборов, только два маленьких фонарика. Вильен, механик с «Ле Серкля», согласился сделать для них какие‑нибудь фонари.
Она кивнула.
– Хорошо, давай, – она подняла свой стакан. – Sante. 
– Sante. 
Из Фрихолеса, расположенного в нескольких километрах отсюда на пути к Тихому океану, и Гатуна, находившегося примерно на таком же расстоянии на пути к Атлантическому побережью, никто приехать не отважился. Хисако много танцевала; кроме нее на борту были только две женщины: жена капитана Блевинса, шкипера «Надии», и Мари Булар, младший вахтенный помощник капитана «Ле Серкля».
Они сели за стол; севиш де корвина, тамаль, кариманьолас, омары и креветки. Хисако предпочла чичарронес – поджаристые свиные шкварки.
Она поговорила с капитаном Блевинсом; он был единственным человеком на судне, который кое‑что знал о Хисако и ее карьере до того, как они встретились, хотя некоторые по крайней мере слышали о ней. У Блевинса было несколько ее последних записей, и она разрешила ему записать два небольших концерта, которые дала здесь во время вынужденной стоянки.
На другой стороне стола спорили Оррик и Брукман. Мандамус, похоже, гадал жене капитана Блевинса по руке. Филипп разговаривал с одним из механиков «Надии». Эндо прилагал все силы, чтобы поддержать беседу со своим коллегой‑штурманом.
Хисако старалась не смотреть все время на Филиппа.
Впервые они встретились у него на танкере на такой же вечеринке. Это случилось через несколько дней после того, как закрыли канал. Капитан Эрваль с «Надии» предложил устроить неформальную встречу офицеров всех трех судов, пассажиры тоже были приглашены.
Хисако разговаривала с миссис Блевинс. Жена капитана «Надии» была высокой стройной женщиной, которая всегда хорошо одевалась и никогда не появлялась на людях без легкого, но, очевидно, тщательно наложенного макияжа, однако ее лицо, как показалось Хисако, всегда выражало вежливо скрываемое смущение, как будто все говорили ей что‑то неприятное, а она не решалась прервать собеседника или что‑то ему возразить.
– Извините, мадам Блевинс.
Хисако обернулась и увидела высокого, темноволосого французского офицера, который сначала смотрел на госпожу Блевинс, а потом взглянул на нее и слегка улыбнулся. Их уже представляли друг другу; его звали Филипп Линьи. Он слегка поклонился, сначала американке, потом Хисако.
– Мадемуазель Онода?
– Да? – вопросительным тоном откликнулась Хисако.
– Вас вызывают по рации. Это из Токио. Некто мсье… Морье?
– Мория, – поправила она, забавляясь его акцентом.
– Он сказал, что это срочно. Он ждет. Я могу вас проводить к рации?
– Да, спасибо, – ответила она. – Это мой агент, – пояснила она миссис Блевинс.
– Мистер десять процентов, да? Задайте ему жару, милочка.
Хисако шла за молодым французом, восхищаясь его спиной и думая о том, как было бы приятно прикоснуться к этим плечам, но тут же остановила себя, подумав, что, должно быть, слишком много выпила.
– Ух ты, подъемник! – воскликнула она. Филипп жестом предложил ей первой войти в маленькую кабинку лифта.
– На современных судах мы становимся… decadent, – сказал он, проходя за ней следом и нажимая верхнюю кнопку.
Она улыбнулась слову «decadent», но потом подумала, что его английский в десять раз лучше ее французского.
В кабине лифта было тесно, и они невольно соприкасались руками. Ее смущало столь близкое соседство. От Филиппа пахло каким‑то незнакомым лосьоном или одеколоном. Лифт гудел, и вибрация отдавалась у нее в ногах. Она откашлялась, собираясь что‑нибудь сказать, но так ничего и не придумала.
– Радио – это почти то же самое, что и telephone. 
Радист уступил ей свое место, она села, и Филипп протянул ей трубку. Стена перед ней пестрела маленькими экранами, лампочками, циферблатами и кнопками; там было еще несколько трубок наподобие телефонных и несколько микрофонов.
– Спасибо.
– Я подожду вас там, на мостике, – сказал он, показав рукой, в какую сторону надо идти; она кивнула. – Когда кончите говорить, повесьте… трубку вот сюда.
Хисако снова кивнула. Из трубки, которую она держала в руке, уже доносился скрипучий голос господина Мории. Филипп Линьи закрыл за собой дверь, а она вздохнула, гадая о том, какое неотложное дело заставило господина Морию разыскать ее даже здесь.
– Хисако?
– Да, господин Мория?
– Слушай, у меня отличная мысль! Я подумал, что если я найму вертолет…
Господин Мория сдался минут через десять, немного успокоенный тем, что управление канала рассчитывает открыть движение в ближайшие дни. Хисако вышла из радиорубки (здесь даже пахнет… электроникой, подумала она про себя) и прошла по короткому коридорчику к освещенному красным светом мостику, где тоже повсюду мигали маленькие лампочки.
Мостик оказался очень длинным (или широким, подумала она), он был набит еще более сложными приборами, чем радиорубка; всевозможные панели, рычаги, кнопки и экраны мерцали в странном рубиновом свете ламп, горевших на потолке. За наклонно расположенными окнами темнело озеро, в отдалении светились огни «Накодо», до которого было около километра. Чуть дальше она заметила другие огни; наверное, это был Гатун – обыкновенно он был не виден, так как его заслоняли острова, лежавшие между отмеченной буями территорией озера, где стояли суда, и городом. Она подошла к штурвалу; он оказался маленьким, не больше руля спортивного автомобиля. Дотронулась до него.
– Плохие новости?
Она вздрогнула (и мысленно порадовалась, что в этом рубиновом свете нельзя заметить, как она покраснела), затем повернулась к Линьи, который появился из другого залитого красным светом помещения за мостиком.
Она покачала головой.
– Нет. Мой агент беспокоится; через две недели я должна была играть в Европе, и вот… – она выразительно развела руками, – … похоже, я не попаду туда вовремя.
Он сочувственно вздохнул и медленно кивнул ей с высоты своего роста. В этом рубиновом свете его лицо казалось гладким, как театральная маска. Она ожидала обычных вопросов: почему она не полетела на самолете? Посетит ли она его страну? И так далее, но он просто медленно отвел взгляд. Она заметила, что он держит в руках планшетку с зажимом.
– Извините, – сказал он, – я позову кого‑нибудь, чтобы вас проводили обратно. Я не могу отсюда уйти… сейчас моя вахта.
– Я сама найду дорогу, – сказала она.
– Bien .
– Я удивилась, сколько тут всякой техники, – обвела она взглядом пульты управления и экраны. – Все так сложно…
Он пожал плечами. Она увидела, как они приподнялись и опустились.
– На самом деле все гораздо проще, чем кажется. Судно – это… как инструмент. Виолончель, думаю, посложнее.
Она поймала себя на том, что тоже пожимает плечами, мгновенно отметив, что невольно повторяет его жесты.
– Но у виолончели только четыре струны, – сказала она, – и чтобы управиться с ней, вполне достаточно одного человека, а тут нужно… двадцать или тридцать.
– Но и с судном вполне может управиться один человек, – сказал он, указывая рукой на панели. – Мы прямо отсюда управляем двигателем; это – штурвал, вот радар, эхолот… браш… якорный механизм; у нас есть компьютер и спутниковая навигационная система, и обычные карты… в реальной практике (английское «in reality» он произнес на французский лад как «realite», и она подумала, что могла бы без устали слушать его акцент часами напролет, с утра до вечера)… в реальной действительности требуется больше людей… для обслуживания механизмов… ну и так далее.
Ей хотелось растянуть этот момент, поэтому она прошла вдоль наклонной панели под окнами.
– Но здесь так много разных приборов! В душе ей было немного совестно изображать полное неведение, потому что старший помощник Эндо уже показывал ей капитанский мостик «Накодо», правда, тогда она ни к чему особенно не присматривалась. Хисако провела рукой по темным экранам:
– А это для чего?
– Это мониторы, телевизоры. По ним видно, что делается на баке, на юте и так далее.
– А вот это?
«Что я себе позволяю? – подумала она, дотронувшись до рычага. – Веду себя как последняя дурочка! У них на судне есть очень привлекательная женщина‑офицер, гораздо красивее меня. Хотя что плохого я сделала? Ну, пофлиртовала немного! Впрочем, это и флиртом не назовешь. Он, скорее всего, даже ничего не заметил. Нельзя же быть такой мнительной!»
– Это насосы. Для перекачивания груза, для нефти. А это – управление противопожарными устройствами. Для подачи пены и воды.
– А, понятно! Так вы перевозите… нефть? Она скрестила руки на груди.
– Да. Забираем в Венесуэле и доставляем в Мансанильо. Это в Мексике… на Тихоокеанском побережье.
– Значит, вы приплыли сюда с другой стороны.
Он улыбнулся:
– И встретились с вами.
– В самом деле, – улыбнулась она в ответ.
Он смотрел и смотрел на нее. Она подумала: «Интересно, сколько я выдержу так, не отводя глаз».
– В юности, когда я был совсем мальчишкой… – медленно проговорил он.
– Да? – спросила она и, отодвигаясь, прислонилась к краю приборной панели.
– Я учился… Меня учили играть на vio‑lon… на скрипке. Пробовал немножко и на этой – как она называется – на violoncelle? 
– Виолончель.
– На виолончели, – сказал он улыбаясь. – Пытался играть на виолончели, но у меня не очень‑то получалось. Но это когда я был совсем еще мальчуганом.
Она попыталась представить его маленьким мальчиком.
– У вас виолончель Страдивари? – спросил он.
Когда он морщил лоб, в нем появлялось что‑то мальчишеское. Она кивнула.
«Просто продолжай говорить. Ты так прекрасен! – подумала она. И тут же: – Что ты делаешь, Хисако? Это же дико! Вспомни, сколько тебе лет!»
– Я… Я думал, что он делал только скрипки.
– Нет, виолончели тоже. Он сам и его сыновья.
– Она очень хорошая… эта виолончель.
– Да, мне нравится, как она звучит. Это самое главное.
Внезапно ее осенило:
– Может быть, вы хотите… – Она перевела дыхание. – Может быть, вы хотите… поиграть на ней?
Он был ошеломлен.
– О нет! Как можно! Я могу испортить… Поломать.
Она засмеялась.
– Ее не так‑то просто испортить. Она только выглядит хрупкой, а на самом деле… прочная.
– О!
– Если вам хочется на ней поиграть… если вы не забыли, то пожалуйста. Я с удовольствием. Если вы захотите, я могла бы с вами позаниматься.
Ей показалось, что он смутился. Она подумала, что сейчас, наверно, может представить себе, каким он был в детстве. Он стоял потупясь.
– Я был бы… Но вы слишком добры!
– Вовсе нет! Я еду в Европу не только играть, но и преподавать. Учителю так же надо упражняться, как исполнителю.
Казалось, он никак не оправится от смущения. Морщинка на лбу все еще не разгладилась. Она задумалась, не слишком ли откровенно выказала перед ним свои чувства.
– Вот если… – заговорил он. – Если бы вы согласились брать плату за ваши уроки?
– Ну уж нет! – Она расхохоталась так, что даже согнулась от смеха, и на мгновение ее лицо приблизилось к нему почти вплотную. Она энергично помотала головой, зная, что при этом ее гладкие волосы, отпущенные до плеч, разлетятся веером во все стороны. Что же это я делаю? Сама себя ставлю в дурацкое положение! О, пожалуйста, только не это! – Я знаю, как мы поступим, – сказала она, обведя взглядом пульт. – Мы заключим с вами сделку. Взамен вы научите меня управлять судном.
Настал его черед рассмеяться. Он махнул рукой в том направлении, куда она смотрела:
– Да тут особенно нечего показывать, по крайней мере, пока мы стоим на рейде. Если хотите, я могу показать вам, но…
– Может быть, вы еще что‑то умеете, чему могли бы меня научить?
Едва эти слова были сказаны, ей захотелось зажмуриться и бежать отсюда без оглядки. Она услышала собственный протяжный вздох сквозь зубы.
– А вы когда‑нибудь… пробовали нырять? Я имею в виду… с аквалангом?
– Нырять? Нет.
– Так, может быть, этому я и могу вас поучить? Одна – ну, как ее – … sisteme есть у меня. Вторая найдется на судне. Я могу попросить капитана Эрваля, думаю, он вам даст. Вас устраивает такая сделка?
Он улыбнулся, обнажив прекрасные зубы. Она кивнула и, вдруг осмелев, протянула ему правую руку:
– Идет!
Они скрепили договор рукопожатием. Его рука, большая и сильная, была прохладной, и он, кажется, удивился, когда ощутил в ответ такое же твердое и уверенное пожатие.
– Чушь собачья!
– Возможно, – великодушно согласился с Орриком Мандамус – Но в этом есть смысл, хотя идея и не нова. А вот «чушь собачья» не выражает никакой идеи. Это всего лишь отношение. Так в чем же заключается ваша идея?
– У меня просто в голове не укладывается, как вообще можно жить при таком пессимизме. Господи! Да при таком настроении я бы, наверное, давно наложил на себя руки!
– Это не пессимизм, – возразил Мандамус – Я бы сказал, что это холодный и трезвый взгляд на вещи, но никак не пессимизм. Что верно – то верно. От правды не уйдешь; тут я старомодный человек. Но я верю в то, что сказал: мы похожи на раковую опухоль. С одной стороны, быть раковой опухолью, наверное, не так уж и плохо, ведь мы живем и растем. Вопрос заключается в том, насколько мы напоминаем рак в других отношениях. Если…
– И все потому, что мы такие башковитые? Так, что ли, по‑вашему? То есть мы плохие, оттого что умные? Бред какой‑то!
– Вы же меня не слушаете. Наш разум…
– Да слышал я все! Только я с этим не согласен.
– Вам, конечно, знакомо понятие Гея, оно подразумевает, что наша планета – живой организм. Так вот, мы – раковая опухоль этого организма. Понимаете, что это значит? Когда‑то мы были просто одним из органов, частью целого. Мы жили и умирали, вели себя как обыкновенные клетки. Существовали какое‑то время, потом на смену нам появлялись новые клетки, мы были одним из множества видов, для одних мы служили жертвой, по отношению к другим выступали как хищники… Выживание или гибель нашего вида не имело особенного значения, от этого ничего не зависело… И вдруг бац! Появился разум! – Мандамус щелкнул пальцами.
Молодой человек покачал головой и глотнул пива из своей бутылки. Остальные не принимали участия в дискуссии, даже Брукман с расстегнутым воротничком покуривал сигару, устало развалясь в кресле.
Хисако переглянулась с Филиппом, тот ей подмигнул.
– И с этого момента все переменилось, – продолжал Мандамус. – Мы изобретаем разные способы, которыми можно уничтожить мир, но Для начала принялись уничтожать другие виды, другие органы Геи. И мы изменили тело живой планеты. Можешь сколько угодно качать головой, Стивен! Но давай поедем со мной в Александрию, поедем в Венецию. Александрия превращается в Венецию, Венеция – в Атлантиду. Вода поднимается; льды тают, и воды поднимаются. Наша деятельность влияет абсолютно на все. От нас зависит не только наше собственное выживание, но и выживание всех остальных видов, которые погибнут вместе с нами. Потому что нам присущи те же самые инстинкты, которые свойственны остальным: мы стремимся жить, производить потомство, размножаться. Но, кроме того, у нас есть еще та особенная штука, которой нет у других: у нас есть сознание.
– Ну а киты, например?
– Что киты! Будь они правда такими умными, они не давали бы себя так просто убивать. Они бы выставили дозоры, не приближались бы к судам или избегали бы тех, которые меньше определенного размера, или тех, которые направляются в их сторону, или…
– Может, они так и делают! Может, некоторые из них так и поступают, только мы не…
– Нет, – быстро возразил Мандамус, одновременно отмахнувшись рукой от этого предположения. – От спутников они не могут спрятаться. Но вот мы опять пришли к тому же, с чего начали: киты – умные животные, это большие, величественные и красивые создания… но мы их истребляем, потому что на этом можно заработать деньги, потому что мы придумали для этого простой способ, потому что можем. То есть мы разрастаемся как вид и уничтожаем другие. Все только благодаря нашему разуму, который позволяет нам переступить через ограничительную черту, изначально заложенную в природе других видов. Для других видов ограничителем служит их специализация, обретенная в результате приспособления к занимаемой нише. А мы свою нишу носим с собой, даже отправляясь в космос. Таким образом, мы грозим превратиться в метастазирующую опухоль.
– В таком случае мы делаем только то, для чего предназначены, – заявил Оррик. – Пускай мы истребляем другие виды – были бы они умнее, их бы не истребили. Выживает тот, кто умнее. Разве мы виноваты, что оказались самыми умными!
Мандамус чуть не подавился ромом, который он мирно потягивал, сделал большой глоток, замотал головой и вытер губы:
– Молодой человек…
– Господи Иисусе, – сказал вдруг Брукман. Все посмотрели на него. Он подался вперед, и передние ножки стула стукнули о палубу. Сидевшие на другом конце стола проследили за его взглядом. Хисако тоже обернулась в ту сторону.
Небо на западе озарилось бесшумными голубовато‑белыми вспышками. Озаренные резким светом, на западном берегу озера проступили очертания холмов. Нижняя кромка туч, походившая на отвисшее брюхо, появлялась и исчезала вместе с яростными сполохами, став похожей на бахрому занавеса в гигантском холле. Половина горизонта мерцала и переливалась. Край обезумевшего неба отражался в кривом зеркале озера Гатун. На этом иссиня‑багровом фоне «Ле Серкль» казался игрушечным.
– Что за черт, мать вашу? – выпалил Оррик.
– Сл… следите за выражениями, – машинально произнес дрогнувшим голосом господин Мандамус. – Кажется… молнии?
Там и сям под облачным небом стали возникать язычки пламени, они распускались, как цветы, разрастаясь в вышине, словно замедленный фейерверк, окрашивая края ночных туч неестественно ярким дневным светом, осыпаясь вниз фонтаном изогнутых желтых струй. Мерцающие световые арки заплясали по небу, мелькая и вновь исчезая в тучах красными и серебристыми проблесками.
И тут над их головами прогремели первые трескучие раскаты.
– Это не молнии, – сказал Брукман. Грохотание усилилось, звуки стали более разнообразными, на фоне резких взрывов и приглушенных раскатов грома раздался странный визг и вой.
Капитан Блевинс встал со своего места.
– Думаю, нам лучше пойти внутрь. Мистер Дженни, – повернулся он к одному из младших офицеров «Надии», – послушайте, что говорят по радио. Пусть Гаррисон пройдется по армейскому УКВ; хотя мы не знаем шифра, но, может быть, хоть догадаемся, что происходит. Леди, джентльмены?…
– Думаю, мне лучше вернуться на свое судно, – сказал Филипп, вставая вместе со всеми.
Остальные потянулись за Дженни, который почти бегом влетел в ближайшую дверь, ведущую в надстройку.
– Я тоже вернусь на свой корабль, – сказал Эндо. Он посмотрел на Мандамуса, Оррика и Хисако. – А вам, думаю, лучше остаться здесь.
– Я… – начала было Хисако.
Она не знала, что ей делать – оставаться тут, вернуться на «Накодо» или отправиться с Филиппом?
– Пройдите внутрь, пожалуйста, – сказал Блевинс, пропуская вперед гостей.
Под его присмотром все удалились с палубы.
Стена горизонта представляла собой перемежающуюся поверхность света и тьмы, изрезанную огненными молниями.
Все прекратилось через несколько минут. Кое‑где еще было видно слабое мерцание, последние раскаты грома замирали, удаляясь к холмам. Офицеры задержались на несколько минут, желая узнать, что слышно по рации «Надии». Эфир молчал. Что бы там ни произошло, сражение или бомбардировка, оно не сопровождалось никаким сообщением, которое можно было бы уловить при помощи тех средств связи, что имелись на гражданских судах.
По УКВ они связались с заспанным дежурным в полицейском участке Фрихолеса. Тот думал, что это просто гроза. А вот офицер национальной гвардии из Гатуна, с которым им удалось поговорить, сказал, что все видел и слышал, но не знает, что это было; они ждут приказов из Панамы и, может быть, утром вышлют на место события патруль.
Они решили подождать еще полчаса, набились всей толпой в кают‑компанию, там еще выпили. Прислушавшись к себе и к разговорам вокруг, Хисако поняла, что никто еще не решил, надо ли чего‑то бояться или нет. Разговаривали о пустяках, обмениваясь нервными, отрывочными фразами. Мандамус и Оррик к спору больше не возвращались.
– Хисако‑сан, вы не испугались? – спросил ее Филипп.
– Нет. – Она взяла его руку.
Она стояла в углу, посматривая вокруг. Филипп подошел так близко, что заслонил собой почти все помещение.
– Нам пора.
– Можно я с тобой?
Он слегка поморщился, немного нахмурив брови.
– Думаю, не стоит. Мы стоим ближе к месту сражения, к тому же… у нас танкер. – Он пожал ей руку. – Я буду беспокоиться за судно. Буду волноваться за тебя…
– Ладно, ничего. – Она привстала на цыпочки и поцеловала его. – Береги себя.
Они спускались к воде по длинному трапу. На небе местами возникали светлые пятна, они появлялись и исчезали, словно неяркие зарницы. Катер еще не подошел, но она слышала, как он шумит в полосе тумана.
Она присела на корточки на краю понтона и заглянула в воду. Люди за ее спиной стояли тихо. Она не могла разглядеть их лиц.
С водой было что‑то неладно. Она волновалась и плескалась удивительно медленно, не так, как обычно.
Хисако подобрала рукав кимоно и окунула руку в воду.
Вода была теплой и густой. Деревья на ближайшем острове казались очень зелеными. Они плавали над полосой молочно‑белого тумана. Черный нос первой лодки появился из клубящейся дымки.
Вода была склизкой и слишком теплой. Теперь Хисако уловила запах – он отдавал железом… На миг ей почудилось, что руку не вытащить, но рука освободилась, хотя вода не хотела отпускать, она засасывала ее кисть, запястье. Пальцы склеились вместе.
Взошло солнце, залив все вокруг светом. Она посмотрела на капающую с руки кровь и удивилась, каким образом умудрилась порезаться.
Кровь стекала по руке к локтю и капала вниз, кровь капала со слипшихся пальцев, рубиновыми каплями медленно падала в озеро. Но озеро тоже было кровавым. Целое озеро крови. Она подняла взгляд, оторвав его от красных волн, плещущихся у ног, ее взгляд скользнул по спокойной, ровной поверхности навстречу островам и черным лодкам. Вдали из‑под красной поверхности с протяжным, тоскливым стоном возникла женщина; между указательным и большим пальцами она держала что‑то малюсенькое, но яркое. Картинка приблизилась в глазах Хисако, словно при увеличении длиннофокусным объективом: жемчужина была цвета облаков и тумана.
И тут, не в силах вынести запах крови, она упала.
Лицом в подушку. Тяжело дыша, она с трудом приподняла голову и оглядела каюту.
Сквозь неплотно задернутую занавеску из иллюминатора пробивалась полоска света. Мягкое красноватое мерцание знакомого старого будильника на тумбочке, изломанный, колеблющийся вид циферблата сквозь воду в стакане.
Чувствуя, как сильно колотится ее сердце, она приподнялась на локте и выпила немного воды. Вода была теплая и казалась вязкой и затхлой на вкус. Она выбралась из кровати и пошла в ванную за свежей.
Вернувшись оттуда, она откинула занавеску на иллюминаторе. Освещенная часть палубы выглядела как всегда. Напрягая зрение, она разглядывала западную гряду холмов, за которой вчера полыхало, но никакого зарева в небе не увидела: если оно еще не погасло, то потонуло в огнях «Накодо».

Глава 4
БИЗНЕС НА ВОДЕ

Она не ожидала такой красоты. Бугристые невысокие холмы по берегам канала были покрыты деревьями, которые поражали сотнями различных оттенков зелени; там и тут между ними попадались прогалины, поросшие кустами или травой, усыпанной яркими цветами. Она ожидала увидеть низкие берега и однообразие диких джунглей, но местный ландшафт был настолько разноцветен, растительность так многообразна, а пропорции так изящны, что это напомнило ей Японию. Канал сам по себе представлял внушительное зрелище, но если не считать того момента, когда корабль оказывался в темной щели на дне одного из огромных шлюзов, даже его размеры не казались такими угнетающими, как она думала. Когда судно вместе с бурлящей водой медленно поднималось, всплывая над окружавшими его стенами, перед глазами постепенно появлялись подстриженные лужайки и аккуратные здания, построенные по сторонам огромных парных шлюзов.
И ей казалось, будто что‑то от плавности и мощи этого процесса, от ощущения той неотвратимой и скрытой силы, поднимавшей суда так величаво, словно по волшебству, каким‑то образом передавалось ей и всем, кто был на судне. С каждым пройденным шлюзом, с каждой ступенью подъема они словно становились спокойнее и безмятежнее, причем не только потому, что они приближались к своей заветной цели – вырваться из Панамы и выйти в открытые воды Мексиканского залива и Карибского моря.
Ремонт винта был закончен. Но за неделю ожидания общая ситуация ухудшилась. Венсеристы совершили нападения на города Давид и Пенономе и атаковали Эскобаль, расположенный на западном берегу самого озера Гатун. Хуже всего было то, что они обстреляли ракетами два танкера, находившиеся между Гамбоа и островом Барро‑Колорадо, то есть в русле канала. Ракета, выпущенная по первому танкеру, прошла мимо, другая скользнула по палубе второго танкера. Танкеру, который двигался от Карибского берега, было приказано до прояснения ситуации встать на рейд в Гатуне.
Движение по каналу остановилось. Десятки судов скопились у причалов Панамы и Бальбоа, отстаивались в бухте или бросили якорь на рейде в Панамском заливе, ожидая инструкций или советов от владельцев, чартерных или страховых компаний, посольств или консульств. «Накодо» опоздал. Разрешение продолжить рейс пришло из Токио, как только они были готовы к отплытию.
А с виду казалось, что все так спокойно, всюду царит порядок и надежность. Прямые линии огромных шлюзов; аккуратные пространства газонов, огороженные со стороны шлюзов бетонными стенками, похожими на оправу лаковой шкатулки; причудливо‑старомодные на вид, но мощные электровозы, которые протаскивают суда; необычные, похожие на восточные храмы с низко нависшими крышами домики, примостившиеся на маленьких бетонных островках, разделяющих шлюзы, или стоящие на их берегу, словно по краям искусственных ущелий; ощущение торжественной процессии, пока судно медленно поднимается до уровня озера, бережно ведомое, словно послушник, которого умащивают благовониями, облачают, готовя к удивительному и таинственному обряду, который должен состояться в самом сердце великой базилики… все это делало войну чем‑то далеким и призрачным, а шумиху, поднятую вокруг угрозы, нависшей над каналом и проходящими по нему судами, ничтожной и недостойной внимания.
Шлюз Мирафлорес, где потоки пресной воды из верхнего шлюза смыли с корпуса «Накодо» тихоокеанскую соль; Педро‑Мигель, где стоявшие вокруг ровными рядами домики напоминали строгих наблюдателей и где они разминулись с грузовым судном, которое начало опускаться в своем шлюзе, по мере того как «Накодо» поднималось в своем (команды помахали друг другу).
Подъем завершился, «Накодо» спокойно продолжил путь сквозь гулкое ущелье Кулебрской выемки, затем выплыл на простор волнистой изумрудной местности, здесь канал плавно поворачивал к озеру, а справа, постепенно обгоняя корабль, ехал поезд.
По пути иногда попадались национальные гвардейцы, они прохаживались вдоль шлюзов, или сидели в припаркованных у дороги джипах и грузовиках, или курили в тени зданий по берегам канала… но они казались спокойными, беззаботными и махали проходящим мимо судам.
После долгих упрашиваний капитан Ясиро позволил Хисако находиться на мостике; он боялся, что в случае нападения на судно любой мало‑мальски соображающий повстанец будет целиться именно в мостик. Однако они пришли к компромиссу: она может оставаться на мостике, пока они не подойдут к Гамбоа. Но все было так спокойно, обстановка была такая мирная, что, когда по правому борту показался Гамбоа, Хисако нисколько не удивилась, поняв, к своему удовольствию, что ее никто не гонит с мостика и не заставляет спускаться в свою каюту.
Сопровождавший их лоцман, состоявший на службе Администрации Панамского канала, по‑английски беседовал о чем‑то со штурманом Эндо. Гамбоа и устье реки Чагрес медленно проплывали за бортом; поезд, который недавно обогнал их, выехал со станции и снова оказался впереди, вагоны покачивались, а колеса выстукивали свою песню всего лишь в нескольких сотнях метров от канала. Сверху падали косые лучи утреннего солнца, над лесистыми склонами перебегали летучие тени мелких облачков. Только изредка среди леса попадались голые вырубленные склоны холмов, изрезанные шрамами оврагов. Лоцман упомянул среди прочего о проблемах берега: деревья вырубаются, плодородный слой почвы вымывается, плотины зарастают илом, а значит, в канал поступает меньше воды, чем необходимо для его функционирования. Хисако раньше об этом не задумывалась; конечно, канал без воды работать не может, вода – его валюта.
Озеро Гатун. Они шли под слегка затуманившимся солнцем, сквозь скольжение нечетких теней от облаков; пейзаж с обоих бортов начинал колыхаться, а волнам, расходившимся в форме латинской буквы V из‑под носа корабля, прежде чем разбиться о берег, приходилось проходить все больший и больший путь.
Они миновали остров Барро‑Колорадо, оставив позади по левому борту этот заповедник нетронутой природы. Теперь, когда район, где были атакованы два танкера, остался позади, напряжение спало, и разговаривать на мостике стали больше.
Они вышли в центральную часть озера. Впереди на сверкающей глади воды, четко вырисовываясь и выделяясь на фоне пятнистой зелени разбросанных по озеру островков, показался длинный силуэт одинокого танкера, которому было приказано ждать здесь, пока не разрядится тревожная обстановка.
Танкер был французским, приписан к Марселю и назывался «Ле Серкль».
Они не видели и не слышали взрыва в Гатуне, но получили об этом сообщение по УКВ‑каналу как раз в тот момент, когда поравнялись со стоящим на рейде танкером, а сзади, за деревьями Барро‑Колорадо, показались мачты другого судна – «Надии».
Ей это сразу сказали, а потом говорила мама, говорил господин Кавамицу, но Хисако не приняла эти слова всерьез; потом оказалось, что если ты хочешь учиться в академии, то придется на несколько месяцев уехать в Токио и жить там без мамы целый семестр. Ей было тогда двенадцать лет. Ей казалось, что она еще слишком мала, ее нельзя вот так бросать одну, но все вокруг – и в том числе ее мать, – по‑видимому, считали, что так для нее будет лучше, и Хисако даже не слышала маминых слез в ту ночь, когда было получено официальное подтверждение, что ей назначена стипендия и она принята в академию. В ту ночь Хисако рассматривала свои ладони, было так темно, что она даже не была уверена, видит ли их, и тут ей в голову пришла мысль: так вот как, оказывается, устроен мир. 
Следующие несколько месяцев она испытывала по отношению к матери странную отчужденность и почти не переживала, когда ее повезли на станцию в Саппоро. Она уже предвкушала предстоящую переправу на пароме. Мать неприлично расчувствовалась, обнимала и целовала ее на глазах у всех. Когда поезд отходил от станции, Хисако осталась стоять в дверях вагона и с невозмутимым выражением помахала на прощанье рукой, не потому, что ей так хотелось, а потому, что от нее этого ожидали.
В академии все были умнее, чем она, и богаче, а на уроках виолончели приходилось заниматься азами. Учащихся водили на концерты оркестра NHK; ей больше нравилось, когда в программе не было сочинений для виолончели, иначе вместо удовольствия получалось продолжение уроков. По воскресеньям ребят из интерната водили в художественную галерею или музей, иногда вывозили за город – горячие источники Хаконэ и Идзу, пять озер Фудзи, – что было гораздо веселее. Тут можно было где‑нибудь полазать и покататься на пароме.
К своему глубокому огорчению, она обнаружила, что преподаватели академии так же критически оценивают ее знания по общеобразовательным предметам, как учителя в Саппоро. Она была убеждена, что за свою жизнь выучила очень много и ей просто задают не те вопросы. Хисако была одной из первых учениц по английскому языку, по виолончели держалась в середнячках, а по всем остальным предметам плелась где‑то в хвосте.
Во время первых каникул Хоккайдо показался ей после Токио чистым, простым и пустынным, очень незатейливым и безлюдным даже по сравнению с западным пригородом Токио. Как в прежние дни, мать водила ее на прогулки в лес. Как‑то раз они вдвоем сидели под соснами, глядя на широкую долину, любуясь, как теплый ветерок рисует медленные узоры на поле золотых колосьев, раскинувшемся у их ног, а вдали, на зеленом склоне холма, пасутся игрушечные коровки. Мать рассказала, как она проплакала вею ночь, проводив Хисако в Токио, но, конечно же, она плакала слезами счастья. Хисако стало стыдно. Она обняла мать и уткнулась лицом в ее колени, хотя и не заплакала.
К Токио она притерпелась, но скучала по Хоккайдо. Воскресенья оставались ее любимыми днями. Иногда группу учащихся отпускали в город без учителя. Сказав, что пойдут в музей, они отправлялись в Харадзюку смотреть на мальчишек. Они прогуливались по бульвару Омотэ‑сандо, стараясь выглядеть взрослыми, искушенными. Успехи Хисако в изучении английского вызывали восхищение. По этому предмету она неизменно оставалась в числе первых, по остальным дисциплинам ее успеваемость тоже повысилась (как заметили учителя, это оказалось не так уж трудно), и она завоевала приз в академическом конкурсе виолончелистов. До этого она никогда не выигрывала никаких призов и теперь наслаждалась новым ощущением. Небольшую сумму, которую она получила, Хисако хотела потратить на новую одежду, но в последнем письме мать сообщила, что устроилась подрабатывать в бар, и Хисако отправила деньги домой.
Еще один год; еще одни, слишком короткие, каникулы дома на Хоккайдо. Суматоха токийской жизни, стремление не хуже других сдать экзамены и при этом удерживать первенство по музыке, даже смена времен года: холод, тепло, жара, штормы, оттепели; Фудзи, невидимая недели кряду и вдруг возникающая в море облаков, краткое буйство цветущей вишни, похожее на розовую пургу, – все как нарочно соединилось, чтобы ускорить стремительное мелькание убегающей жизни. Ее оценки продолжали улучшаться, но учителя, похоже, прикладывали особые усилия, чтобы она не забывала, как это важно. Она читала английские романы: книга в одной руке, словарь в другой. Она выиграла все академические конкурсы виолончелистов. Истратила немного денег себе на одежду, а остальное отправила домой. Привыкла к репликам насчет того, что у нее вечно между ног виолончель.
Академия предложила продлить ей стипендию еще на три года; она почему‑то была уверена, что так и будет, но не знала, принимать это предложение или нет. Мать сказала, что надо; господин Кавамицу сказал, что надо; в академии сказали, что надо. И она решила, что иначе и в самом деле нельзя.
Филипп надеялся, что в озере водятся рыбы, которые приплывут на свет фонарей, а кроме того, было просто интересно испытать новые ощущения. В дневное время рыбы им ни разу не встречались. Фауна озера Гатун пострадала по двум причинам. Сначала несколько лет подряд зацветала вода из‑за того, что в озеро попали удобрения, смытые с далеких холмов вокруг озера Мадден и с западных берегов самого Гатуна; а потом водоросли и рыбы пострадали от дефолиантов, которые распылялись над лесами в начальной стадии войны. Научная станция на Барро‑Колорадо объявила, что озеро вполне безопасно для купания, но растительная экосистема и популяция рыб восстанавливаются очень медленно.
Перед ней колыхались голубые ласты Филиппа. Вода в озере была теплее, чем днем, и это ее удивило. Возможно, на самом деле вода и не была теплее, скорее всего, ей просто так показалось, потому что она думала, что в темных глубинах должно быть холодно.
Окружающий мрак усиливал ощущение отрезанности от остального мира, затерянности в бездне, где нет ни верха, ни низа, но в то же время усиливал чувство свободы. Без серебристого дневного света над головой пределы видимого пространства ограничивались тем, что выхватывал из тьмы луч фонаря. Озеро теперь казалось совсем крохотным и одновременно громадным: крохотным, потому что глаз мог видеть что‑то лишь на близком расстоянии – с таким же успехом можно было плавать в маленьком бассейне, – а громадным, потому что из‑за отсутствия ориентиров невольно возникало ощущение, что поверхность и дно озера находятся бесконечно далеко.
При свете фонарей воды озера становились похожи на космическое пространство, бурливое и нестабильное; в мощных белых лучах глазу открывалась целая галактика мельчайших частиц, каждая из которых, вспыхнув во мраке, проносилась мимо, словно падучая звезда. Все краски стали более насыщенными, хотя видимых предметов было немного – голубые ласты да яркий оранжевый фал, который разматывал Филипп, чтобы найти дорогу обратно к катамарану. Хисако направила свой фонарь вертикально вниз и увидела уплывающее назад серое дно, ровное, призрачное и тихое.
Национальная гвардия объявила, что венсеристы произвели артиллерийский обстрел Эскобаля и Куипо, после чего военно‑воздушные силы Панамы нанесли ответный удар. Таково было официальное объяснение ночного фейерверка, который можно было наблюдать во время вечеринки на «Надии». Об инциденте кратко объявили в новостях по восьмому каналу. Однако, вчитываясь между строчек, можно было понять: что бы там ни произошло вначале, оно не могло послужить предлогом для такой пиротехники, какую они тогда наблюдали.
– Чушь собачья, – заявил Брукман, остановившийся у борта «Накодо».
Он поднялся из машинного отделения и, выйдя на корму покурить, увидел там Хисако, которая устроилась на палубе с книжкой. Она подошла к стоящему у леера механику и посмотрела на колыхавшуюся в горячем воздухе линию зеленых холмов; бомбардировка произошла где‑то за ними.
– Так вы этому не верите? – спросила она. Брукман выплюнул окурок прямо в озеро и проводил его взглядом, пока тот не скрылся под кормой.
– Звучит, конечно, очень правдоподобно… даже правдоподобнее того, что мы видели своими глазами… однако совсем не похоже на то, что мы наблюдали. Все началось внезапно, и никаких самолетов слышно не было. Тем более что панамская авиация никогда не сумела бы так точно нанести удар. Не дай бог, если бы они налетели, да они бы нас наверняка разбомбили.
– Вероятно, поэтому мы и зажигаем все огни.
– Теоретически все хорошо, не так ли? – засмеялся Брукман и крепко сжал руками леер. – Только я в это никогда не поверю. – Он сплюнул в воду, словно целясь в плавающий окурок. – Как только террористы ночью полезут в воду, а гвардия вызовет воздушную поддержку… нас разнесут в клочки. Помяните мое слово! Такие темпераментные черти! Правильно янки делают, что не разрешают им летать по ночам.
Вот уже два дня все было тихо. Нигде ничего не происходило, единственное, что обратило на себя внимание, это появление двух патрульных моторок Национальной гвардии, которые приплыли со стороны Гатуна и Фрихолеса, нарушив тишину гудением своих двигателей. Брукман, наблюдавший за надувными лодками в бинокль, заявил, что он так и ждал, когда за ними покажутся водные лыжники.
Хисако вышла на палубу после обеда. Каждый день она упражнялась на виолончели по два часа, для нее это был обязательный минимум; а чтобы набраться энтузиазма для настоящих репетиций, требовался какой‑то стимул в виде назначенного на ближайшее время мастер‑класса или концерта. У себя в каюте она делала зарядку; у нее был свой собственный комплекс упражнений – сочетание утренней разминки ВВС Канады с движениями айкидо. Но это занимало только час, так что каждый день у нее оставалась уйма свободного времени, которое она проводила, скучая у телевизора в пассажирском салоне или в кают‑компании. Господин Мандамус по‑прежнему всегда был готов сыграть партию в шахматы или перекинуться в кункен. Но Хисако уже была сыта по горло и шахматами, и картами, поэтому она решила научить его играть в го. К ее удивлению, ни на одном из кораблей не оказалось этой игры, так что она сама начертила доску на оборотной стороне старой карты, а вместо фишек попросила в судовой кладовой триста шайб, половину стальных, половину медных.
Утром Филипп радировал ей, что, если все будет спокойно, они смогут сегодня ночью поплавать с аквалангами. Она согласилась.
– Пока вроде все спокойно, – сказала она.
– М‑м‑м, – скептически промычал Брукман.
– Хотя Панама до этого взрыва тоже казалась мирной, – согласилась она, стараясь угадать, о чем думает механик. – И канал – пока не взорвали шлюз… и не утопили это судно в бухте Лимон. – Она пожала плечами. – На третий раз повезет, – сказала она. – Ведь так говорят?
– Говорят, – кивнул Брукман. – Но еще говорят: третий от одной спички не прикуривает. А еще говорят, сперва отмерь – потом отрежь, а кто смел – тот и съел… Вот и выбирайте, что вам больше нравится, – проворчал механик.
– Разве три – несчастливое число? А я думала, что несчастливое – тринадцать.
– Три – для прикуривания. А тринадцать – для путешествия.
– А в Японии несчастливым числом считается четыре.
– Хм, – откликнулся Брукман. – Значит, хорошо, что у нас тут не четыре судна.
– Интересно, а у панамцев есть несчастливое число? – сказала она, продолжая смотреть на холмы. – Мне понравилась Панама. Я имею в виду город.
– Да, там было приятно, – согласился Брукман, рассматривая свои широкие короткие ногти. – Очень… космополитичное местечко.
Помолчав, он добавил:
– Что‑то такое могло случиться и у нас дома. Хм, – он оторвался от борта и потер ладони. – Да, грешен человек, и нет ему покоя вовек.
В ответ на ее вопросительный взгляд он подмигнул и сказал:
– И такая есть поговорка.
Она снова уткнулась в книгу.
Она учила его основам игры на виолончели. Он схватывал быстро, хотя играть по‑настоящему хорошо никогда бы не смог, даже если бы захотел; его руки были не той формы и, возможно, недостаточно гибкими (но она могла прикасаться к этим рукам). Он начал учить ее нырять с аквалангом. Он был опытным, знающим инструктором, занимались они по‑настоящему и всерьез, что было ей особенно приятно. Они плавали и ныряли, а она, чувствуя себя напроказившей девчонкой, исподтишка любовалась его обнаженным гибким мускулистым телом. Они плавали под лодками, осматривали буи, к которым были пришвартованы суда, обследовали дно озера с его затопленными вырубленными лесами, остатками дорог и проложенными когда‑то рельсами, плавали вокруг близлежащих островков, кружили над вершинами холмов, скрывшихся под серебристой поверхностью воды.
С ироническим выражением, которое не могло скрыть его увлеченности, он рассказывал, что мечтает когда‑нибудь нырнуть с аквалангом в гавани порта Портобело на Атлантическом побережье Панамы; там в свинцовом гробу покоится тело английского моряка Френсиса Дрейка. Вот бы его найти!
Она думала, что это должно случиться, потом вдруг, что этого никогда не случится. Она переживала бурные приступы отчаяния и восторга, не в силах поверить до конца, что она действительно этого хочет, и не в силах перестать думать о нем. Она узнала, что он женат; депрессия. Потом узнала, что они с женой по обоюдной договоренности живут раздельно; восторг. Она выяснила, что Мари Булар, младший вахтенный помощник капитана «Ле Серкля», его не интересует и даже несколько раздражает; восторг. Но потом она узнала, что у них был непродолжительный романчик; депрессия (и досада на себя за депрессию и за то, что она немного ревнует). Затем ее вдруг одолели сомнения: а что, если он голубой; депрессия. Затем она сказала себе, что дружеские отношения – это совсем неплохо, а если он гей, то общение будет тем более непринужденным и может получиться даже очень тесная дружба; притворная радость, напускное смирение.
«Он хорошо относится ко мне лишь потому, что проводит со мной много времени. Он только притворяется. А что еще ему остается делать? Он ублажает меня; я старая и жалкая, и ему даже мысль такая не приходила в голову, а если я сама сделаю первый шаг, он с отвращением отшатнется, ведь по возрасту я гожусь ему в матери. Нет, все‑таки я ему нравлюсь, но он не решается об этом заговорить или сделать первый шаг, боясь потерять мою дружбу, тут нужно откровенное кокетство, которое бы его поощрило. Но если я на это отважусь, он может надо мной посмеяться; мне будет стыдно, а тут очень узкий круг людей; это не Токио, не Саппоро, даже не университет… скорее что‑то вроде оркестра. Оркестра на гастролях, когда все живут в одном отеле; такое сравнение, наверное, самое подходящее. Нет, лучше ограничиться дружбой, а то…»
Так она металась в замкнутом круге на попавшем в ловушку судне.
Она поправила его пальцы на грифе виолончели, склонившись головой над его плечом. Она стояла сзади, он сидел на стуле в ее каюте. Очередной урок. В очередной раз сладостное мучение.
– Хм‑м… а что это за духи?
– «Кантуль», – ответила она, морща лоб над его пальцами, которым она старалась придать нужное положение. – Я их купила в Панаме, помните?
– Ах, да. – Он замолчал, и они оба стали смотреть, как она расставляет его пальцы так, чтобы они в нужных местах зажали струны.
– Когда я был в Японии, – сказал он, – женщины там почти не пользовались духами.
Она улыбнулась, наконец‑то ей удалось поставить его руку как надо. Она перешла на другую сторону и принялась за ту руку, которая держала смычок.
– О, мы тоже душимся, хотя, наверное, не так уж много, – сказала она. – А я к тому же очень… вестернизованная женщина.
Она улыбнулась и повернулась к нему лицом.
Так близко! Она почувствовала, как дрогнула улыбка на губах.
– «Кантуль», – кивнул он, выговаривая это слово как она. – По‑моему, очень приятные.
Она поймала себя на том, что смотрит на его рот.
Он еще раз понюхал и на мгновение наморщил лоб:
– Нет, опять пропало.
Ее сердце громко застучало. Он заглянул ей в глаза. Ее сердце! Он не может не услышать, он должен почувствовать его сквозь ее грудь, блузку, сквозь свою рубашку, плечо; должен!
Она склонилась ниже над его плечом, чтобы видеть виолончель. Сняла свою руку с грифа виолончели и поднесла к своей шее. Отведя в сторону прядь волос и пальцами отогнув ухо, тихо сказала:
– lei .
Они нашли затонувшую лодку, когда фал был почти полностью размотан. Филипп водил фонарем из стороны в сторону, и в какой‑то момент, когда он повернул фонарь, они оба увидели, как на темном фоне блеснуло что‑то белое. Когда он вновь навел фонарь на это место, перед ними появилась ровная белая линия, край чего‑то искусственного. Явное изделие человеческих рук. Филипп обернулся к Хисако, указывая на него рукой. Она кивнула. Когда они подплывали к белому треугольнику, оранжевый фал изогнулся плавной дугой.
Это оказалась открытая лодка без мачты, длиной в шесть или семь метров. Она была сделана из стекловолокна и лежала на дне озера ровно, без видимых повреждений. Изнутри она была заполнена слоем ила толщиной около четверти метра. Интересно, как давно она затонула, подумала Хисако, и насколько точно можно это определить по накопившемуся внутри илу. Очевидно, это была рыбацкая лодка; на носу из‑под ила проступали змеящиеся веревки, а посредине, словно пучок странных ячеистых водорослей, колыхался край сети. Филипп подплыл к корме и обнаружил подвесной мотор, который они сначала не заметили, потому что он был совершенно черный и сравнительно маленький. Филипп возбужденно указал на него.
И тут, словно некий призрачный звук, она услышала шум подвесного мотора.
Она напряглась; почувствовала, как расширились ее глаза. От ужаса у нее перехватило дыхание. С трудом переведя дух, она прислушалась. Филипп, словно ничего не заметив, продолжал изучать затонувший двигатель.
«Тр– р‑р», – отчетливо раздавался в ушах резкий звук. Она потрясла головой, но звук никуда не делся, затем почувствовала облегчение, увидев, что Филипп тоже поднял голову; его лицо под маской было удивленным, даже встревоженным. Она кивнула, затем, ткнув пальцем в свое ухо, указала наверх и на подвесной двигатель в руках Филиппа.
Звук приближался. Ей почудилось, что она слышит работу не одного, а нескольких винтов, вращающихся на больших оборотах. Филипп торопливо сделал ей знак рукой и стал что‑то делать со своими фонарями, выразительно показывая на них. Его фонари мигнули и погасли. Мгновенно поняв, в чем дело, она выключила свой.
Они очутились в непроглядной тьме. Серп луны был совсем тонок, а к вечеру ветер нагнал облака, и все небо над озером было затянуто тучами. До стоянки судов отсюда было больше километра. Глаза ее ослепли. Тело ощущало движение воды, фонари в руке казались невесомыми. Она отпустила их, чтобы почувствовать на запястье слабый рывок натянувшегося ремешка, который легонько потянет ее вверх. Затем снова подтянула фонари к себе. Шум винтов усилился, в нем чудилась злоба и ненависть; стон утопленника.
Какая‑то черная сила стиснула горло, словно морская змея обвила ее шею. Она силилась продохнуть, стараясь сосредоточиться на тонком клокочущем звуке приближающихся лодок, но ужасное ощущение только усиливалось, перекрывая доступ воздуху, заставляя судорожно вздыматься горло. Она ощупала маску, шею. Руки ничего не нашли – шея была свободна.
Хисако обмякла, расслабила мышцы, покоряясь неизвестному.
Она зависла на месте, руки расслаблены, одна висит плетью вдоль туловища, другая поднята над головой в ту сторону, куда ее подтягивает слабая положительная плавучесть фонарей, ноги болтаются, голова опущена на грудь, глаза закрыты.
Понемногу удушье начало отпускать.
Она не знала, поднимается вверх или опускается вниз.
Тюк, тюк, тюк. 
Ага!
Звук моторов достиг пика громкости и начал удаляться. Ее ласты дотронулись до мягкого ила на дне озера, а она продолжала опускаться, ее ноги начали медленно подкашиваться, сгибаясь в коленях. Она почувствовала на бедрах холодное касание взбаламученного ила. Тогда она остановилась, достигнув равновесия.
Ну вот. Она сделала на пробу несколько глубоких вдохов. С этим все в порядке. Хисако открыла глаза и огляделась в кромешной тьме. Она поднесла к глазам часы – не только для того, чтобы узнать время, но желая заодно убедиться, что она еще видит. Циферблат тускло засветился перед глазами. Они пробыли под водой всего десять минут; в запасе еще остается уйма воздуха.
Звук подвесных моторов резко оборвался. Она подтянула к себе фонарь, так чтобы снова взять его в руку.
Она попыталась вспомнить, с какой стороны была затонувшая лодка. Вероятно, ее стоит поискать, чтобы найти Филиппа. А если она ошибется, выберет не то направление? Можно начать плавать расширяющимися кругами, пока не наткнешься на фал, который приведет ее к лодке… если она не проплывет выше или ниже его.
Можно всплыть на поверхность; волнения сегодня нет, и, ориентируясь по огням стоящих на рейде судов, она выплывет к катамарану. Но тогда ее могут заметить с лодок, которые где‑то остановились, проплыв у нее над головой, а кто в них сидит – неизвестно.
Лучше немного подождать. Скажем, десять минут. Дождаться, пока не увидит фонарь Филиппа или пока не услышит, что лодки уплыли. Она отстегнула защелку на ножнах большого подводного ножа, висевшего у нее на боку, отчасти для собственного успокоения, чтобы показать себе, что сделала все возможное в сложившихся обстоятельствах, отчасти действительно для того, чтобы в крайнем случае было чем защититься.
Сидя на коленях в мягком иле среди кромешной тьмы, она ждала, медленно дыша и время от времени осматриваясь вокруг.
Тонкий воющий звук снова раздался через семь минут; первый мотор, затем второй… может быть, еще один. Она повернула голову в ту сторону, откуда, казалось, он доносился. Она решила подождать, пока не стихнут эти звуки, накинуть еще минуту и только тогда включить фонарь.
Огонек! Он блеснул вдалеке, мерцая, словно утонувшая звездочка, но он был там; он пропадал, когда Хисако заслонялась ладонью, и исчезал, если она моргала. Она резко оттолкнулась ногами, выбираясь из ила, затем еще раз, чтобы высвободиться от его вялых объятий, и поплыла на огонь. Он задрожал, стал меркнуть, затем погас и пропал, но она продолжала двигаться в том направлении. Он снова показался, на этот раз загоревшись ярче, и постепенно начал разделяться надвое. Огоньки стали меркнуть и почти исчезли. Затем возникли снова; это определенно были два фонаря. Она продолжала плыть навстречу, выставив перед собой свои фонари.
Она уже хотела включить свет, когда ей в голову пришла мысль: а вдруг это не он? Она заколебалась, ее движения стали не такими энергичными, и все же она направлялась к далекому мерцающему сиянию. В конце концов она вынула из ножен нож и выставила его перед собой вместе с фонарем.
Она включила свой фонарь.
Огни впереди опять померкли, затем сразу загорелись в полную силу и качнулись вверх‑вниз. Она сделала то же самое. Это должен быть Филипп! Она продолжала держать нож перед собой.
Когда она приблизилась на три метра, Филипп направил лучи фонарей на свое лицо. С чувством огромного облегчения она повторила его жест.
Она рванулась вперед, налетела на него, обняла, забыв о раскачивающихся фонарях, стараясь не задеть зажатым в руке ножом спину Филиппа и воздушные трубки его акваланга.
– Не знаю, – сказал он, когда они всплыли на поверхность. Его лицо забелело в темноте неясным пятном. – Но у них не было… навигационных огней. Наверно, военные. Я…
Она думала, что он скажет что‑то еще, но он замолчал.
Они покачивались на воде над тем местом, где встретились. Она убрала в ножны нож и взглянула в сторону трех отдаленных судов. Прислушалась к звуку подвесных моторов, но ничего не услышала.
– Где ты был? Куда ты плавал? – спросила она.
– Я всплывал на поверхность, – ответил он – Слышал, как они разговаривали, но это был… испанский.
– Что будем делать?
Она сплюнула воду и осмотрелась в поисках катамарана.
– Возвращаемся на судно. Я потерял фал, – сказал он. Затем спросил, кивая в ту сторону, куда обернулась она: – Думаешь, катамаран там?
– По‑моему, да.
– По‑моему, тоже.
Они поплыли так, чтобы суда оставались справа. Она ожидала взрыва: внезапной вспышки света, встающего над «Ле Серклем» грибовидного облака дыма или треска автоматных очередей, от которых по воде запрыгают фонтанчики, внезапного удара, который кувалдой обрушится на ее беззащитный затылок… но они продолжали плыть, и единственным звуком, который нарушал тишину, был плеск воды.
Рядом, чуть слева, мелькнул слабый блик. Она напрягла зрение. Вот опять.
– Филипп‑сан, – прошептала она. – Вон там. – Она подплыла и показала, касаясь его щеки вытянутой рукой, чтобы он знал, куда смотреть. Опять слабый блик; вероятно, от мокрого корпуса отражались судовые огни.
– Magnifique. А я думал, все japonais носят… les lunettes , нет?
Он поднял к глазам сложенные кружком пальцы.
У нее невольно вырвался смешок.
Они вскарабкались на катамаран и сели, тяжело дыша. Филипп покачал головой:
– Надо было захватить с собой рацию. Он взглянул на подвесной мотор:
– Ничего не поделаешь, придется запускать.
По пути к судну они оба сидели пригнувшись. Катамаран уткнулся в понтон; Филипп оставил Хисако пришвартовывать его, а сам помчался на палубу.
Она догнала его через несколько минут, вскарабкавшись по трапу с двумя аквалангами.
– Извини, Хисако. Зачем же было еще и мой тащить!
– Ничего, – ответила она отдуваясь. – Ну, как тут?
– Все в порядке, – ответил он, потом бегло взглянул на манометр на своем акваланге и нахмурился. – Все в полном порядке. Я сделал запрос по радио: никто никаких лодок не видел.
– Что‑нибудь не так? – спросила она, попробовав тоже заглянуть на циферблат манометра.
– Заклинило. Я спущусь в машинное отделение, а ты прими душ.
Она поднялась в его каюту, приняла душ и оделась, затем задумалась, стоило ли ей одеваться и не раздеться ли снова. Вдруг ей почудился звук мотора, она прислушалась, обернувшись к иллюминатору, и тут вошел Филипп.
– Попробовал манометр с другим баллоном; эта… указательная штука…
Он сделал жест и нахмурился. Она улыбнулась.
– Указательная штука?
– Oui. Sur le cadran .
Он изобразил руками кружок со стрелкой внутри.
– Стрелка, – сказала она, смеясь над его неуклюжей пантомимой.
– Да. Просто заклинило стрелку. Завтра починю.
Он стянул свою мокрую футболку. Зазвучал зуммер внутренней связи.
– Merde, – выругался Филипп, снимая трубку. – Oui? – он выслушал сообщение. – Moment .
Он повесил трубку, схватил сухое полотенце с вешалки в ванной и, на ходу стягивая штаны, направился к гардеробу.
– Это Эндо, приплыл на катере. Хочет поговорить.
Она наблюдала, как он быстро вытирался и натягивал брюки и рубашку, потом наспех пригладил волосы, пройдясь по ним расческой. Она смотрела на него, лежа на кровати, и улыбалась. Он шагнул к двери, с порога оглянулся.
– Почему лежишь одетая? – удивленно спросил он.
Она медленно пожала плечами:
– Забыла. – Она перевернулась на спину и расстегнула пуговицу на манжетке блузки. – Не задерживайся.
Так что она снова разделась и скользнула под хрустящую белую простыню. На мгновение замерла, вздрогнула всем телом, затем поерзала на все еще заправленной постели, просто для того, чтобы почувствовать прохладу простыней. Выключила верхний свет и оставила только лампочку у кровати.
Зазвенел зуммер внутренней связи, она вздрогнула, но не встала. Зуммер зазвучал снова, потом еще раз, и она вылезла из кровати.
– Merde, – пробормотала она.
– Хисако? – послышался в трубке голос Филиппа.
– Что, Филипп?
– Спустись, пожалуйста, в кают‑компанию. Он повесил трубку.
Никакого сигнала отбоя. Трубка в ее руке молчала. Хисако посмотрела на нее и медленно повесила на место.
Она не стала надевать блузку и джинсы; подошла к шкафу и достала юкату, что‑то вроде легкого кимоно, надела ее и с каким‑то тревожным чувством пошла в кают‑компанию.
Не успела она переступить порог, как кто‑то схватил ее за руку и пихнул к стене. Помещение было заполнено людьми; она быстро осмотрелась и увидела, что здесь, похоже, собрался весь экипаж: Леккас, Мари, Вильен… И только увидев Филиппа, угрюмо стоящего во главе стола кают‑компании, она поняла, что это не его рука держит ее запястье; она просто не предполагала, что кто‑то кроме него может к ней притронуться.
Она взглянула на незнакомое лицо мужчины, который держал ее за руку. На нем была полевая форма Национальной гвардии, лицо покрыто темной камуфляжной краской, сквозь которую проступал пот. Но его берет отличался от форменных гвардейских беретов; вместо привычного значка на нем была красная звезда. Когда он заговорил, обращаясь к Филиппу, что‑то неуловимое в его голосе подсказало Хисако, что он – латиноамериканец.
– Это все, капитан?
– Я не капитан, – мрачно ответил Филипп. – Это все. – Он кивнул: – Больше никого нет.
Рядом с Филиппом сидел Эндо. У стены рядом с Хисако стояли еще три бойца, которые держали под прицелом своих автоматов Филиппа и остальных членов команды.
Хисако дернула руку, стараясь высвободить ее; она начала злиться и решила сопротивляться. Но, опустив взгляд, увидела в руках державшего ее человека маленький короткоствольный автомат с длинным рожком и ночным прицелом, нацеленный ей в почки.
Хисако подумала и решила оставить дзюдо на потом.
Мужчина смотрел на нее с улыбкой; белые зубы на черном лице:
– Добро пожаловать на нашу вечеринку, сеньора. Мы из Народного фронта освобождения Панамы, и вас только что освободили.

Казус белли 

Глава 5
КОНЦЕНТРАЦИЯ

Сначала они прибыли на «Накодо». Люди на первой лодке были одеты в форму Национальной гвардии, но в любом случае они поднялись на борт незамеченными; никто не услышал приглушенного гула мотора их катамарана. Они сразу же направились на мостик и в радиорубку и, не встретив никакого сопротивления, захватили оба помещения; у них были пистолеты с глушителями и по‑бульдожьи тупорылые автоматы «узи», никто не оказался настолько безрассуден, чтобы спорить с ними. Из темноты вынырнула следующая лодка, оттуда высадилось еще больше вооруженных до зубов бойцов, а в это время первая направилась к «Надии», захватив с собой Эндо, чтобы усыпить бдительность команды. Здесь их приближение было замечено, и все были подготовлены к появлению гостей. Эндо сказал, что им нужно видеть Блевинса. Капитан с женой и офицеры обедали; пришельцы приставили пистолет к голове миссис Блевинс и потребовали, чтобы ее муж вызвал радиста. Когда венсеристы пришли на мостик, там был офицер Дженни. Он попытался сопротивляться, но его стукнули пистолетом по голове. На том сопротивление на «Надии» было сломлено. Вторая лодка доставила на судно новых венсеристов, а катамаран с переодетыми в форму национальных гвардейцев боевиками, захватив с собой Эндо, отправился на «Ле Серкль». К тому времени, как Филипп связался по рации с двумя другими судами, те были уже захвачены, и радисты под дулами пистолетов ответили ему, что у них все замечательно.
– Я товарищ майор Сукре, – сказал человек, который держал Хисако за руку; он жестом велел ей сесть. – Ваши суда временно переходят в наше распоряжение. Пожалуйста, запаситесь терпением. Вы не будете обижать нас, и мы не обидим вас. Договорились?
Он оглядел каюту, заполненную молчащими людьми. Офицеры и Хисако сидели на одном конце стола, матросы – несколько французов, а в основном марокканцы и алжирцы – с другой стороны, некоторые просто на полу.
– Договорились? – резко повторил «товарищ майор».
– Да, – наконец ответил Филипп, он посмотрел на марокканских моряков, сидящих поблизости. – Можно, я повторю им это по‑французски? Эти люди не понимают английского.
Сукре улыбнулся.
– Хорошо, – сказал он, покачивая автоматом. – Но помните, у нас оружие.
Филипп перевел. Матросы закивали, некоторые улыбнулись венсеристам, подняв в знак согласия большой палец.
– Хорошо, – сказал Сукре. – Вы остаетесь здесь. Я скоро вернусь. – Он приложил палец к губам. – Y, silencio! Ага?
Сукре вышел из кают‑компании, забрав с собой двух вооруженных бойцов. Двое остались стоять в кают‑компании по обе стороны двери. Они прибыли на втором катамаране, на них была черная форма и черные береты с такой же, как у Сукре, звездой. В руках они сжимали автоматы с прицелами ночного видения и длинными рожками; за пояс у них были заткнуты пистолеты, запасные магазины для автоматов пристегнуты к ремню, а на форменных куртках висели у плеча две маленькие круглые гранаты. Один из них неторопливо вытер лоб и щеки тряпкой, стерев при этом большую часть камуфляжной краски.
Хисако взглянула на Филиппа, который с безучастным лицом сидел во главе стола, положив на него руки ладонями вниз. Вскоре он взглянул на нее. Она улыбнулась. Его губы слегка скривились, он хотел было кивнуть, но, бросив взгляд на двух часовых, уставился на стол.
Сукре вернулся один, прикрепляя к поясу нечто вроде маленькой рации. Подбоченясь, он окинул взглядом присутствующих.
– Хорошо вели себя? Молодцы. Сейчас мы с вами совершим небольшую водную прогулку, поедем на другое судно. На «Надию».
Он повернулся к одному из венсеристов и начал ему что‑то говорить, но тут заметил, как в дальнем конце помещения поднимается Филипп.
– Да, капитан? – снова повернулся он в его сторону.
– Вы хотите сказать, что мы все поедем?
– Да, все вместе.
– Я не могу, я должен остаться. Это судно на моей…
Казалось, он пытается подобрать нужное слово. Сукре достал из‑за пояса пистолет и навел его на Филиппа. Тот сглотнул и замолк. Хисако напряглась; Сукре был в метре от нее. Она перевела взгляд с Сукре на Филиппа, который обменялся с ней взглядом.
Когда она снова взглянула на Сукре, тот все еще глядел на Филиппа, но теперь его пистолет был направлен на нее. Она почувствовала, как расширяются ее глаза. Дуло пистолета казалось очень большим и темным. Она могла разглядеть бороздки нарезов на конце ствола, образующие дыру, которая напоминала ей шестеренку старинных часов. Стальная поверхность пистолета блестела от покрывавшего его тонким слоем машинного масла.
– Так как, капитан? – улыбнулся Сукре. – Вы едете с нами?
– Я не капитан, – услышала она ответ Филиппа. – Да, поеду.
Сукре еще немного постоял в той же позе, затем посмотрел на Хисако, широко улыбнулся и показал ей повернутый боком пистолет:
– На предохранителе, видите?
Она кивнула. Он сунул пистолет обратно за пояс.
– Капитан, сколько людей можно погрузить на ваш катер?
– Двенадцать, – вздохнул Филипп. Хисако отвела глаза от пистолета, торчащего из‑за пояса майора. Как пересохло во рту, подумала она.
Сукре кивнул и, беззвучно шевеля губами, медленно обвел глазами комнату.
– Хорошо. Будем брать… по десять за раз. – Он указал на нее. – Uno, dos, tres… – и еще на девятерых членов команды, – … diez. Вы отправляетесь первыми. Капитан, скажите им.
Филипп разъяснил людям, что происходит. Хисако стояла вместе с остальными. Их усадили в катамаран, один венсерист устроился на носу, направив на них автомат, второй одной рукой управлял подвесным мотором, а в другой тоже держал автомат. По спокойным черным водам озера их повезли к залитой огнями «Надии».
Он был ее смычком и в то же время луком, так она о нем думала. Английские каламбуры ее забавляли, однако объяснить этот было довольно сложно. Тем не менее все было верно: она могла держать его, изогнув, положив одну руку ему на поясницу, а другую – на шею, и она была инструментом, на котором он играл, той формой, к которой он прижимался и извлекал звуки, четырьмя натянутыми струнами, которых он касался.
В жизни Хисако насчитывалось не много любовников. Маловато для того, чтобы получить полное представление обо всем диапазоне мужской сексуальности, узнать, сколько он насчитывает эмоциональных и физических октав, поэтому она не могла знать, в чем было дело – в том ли, что ей очень не везло раньше, или в том, что на этот раз ей выпала редкостная удача. Ее смычок; полное обоюдное соответствие. Порой они были так близки, так совершенны и едины, словно она – идеальный футляр, а он – виолончель, так хорошо, так удобно и надежно подходили они друг другу, смыкаясь в объятиях. Они проводили в ее каюте дни и ночи, неустанно прикасаясь друг к другу, и любуясь друг другом, и неустанно удивляясь, что каждое прикосновение и ощущение по‑прежнему несет в себе радость и новизну, что каждый твой взгляд всегда встречает взгляд ответный и каждый акт, насыщенный полнотой ощущений, лишь разжигает желание, одновременно утоляя и распаляя.
Они не делали из этого секрета, и она ни в ком не замечала недоброжелательства, но, тем не менее на людях они продолжали сохранять видимость чисто дружеских отношений, и она никогда не ездила к нему на «Ле Серкль» заниматься любовью. Там была его работа, и когда он – такой большой, но такой ранимый, усталый и грустный – уходил от нее туда, ей всегда хотелось обнять его и никогда не отпускать. Их расставания, как и соития, всегда сопровождались легкими прикосновениями и маленькими ласками… пока его не уносил катер, который она провожала глазами до самого «Ле Серкля», оставшись одна, чтобы еще поспать; она сворачивалась на своей узкой пустой койке, изнуренная почти до болезненности, но тотчас же возбуждающаяся от одного лишь смутного мужского запаха, исходившего от подушки и простыней, который сразу же пробуждал в ней новое желание.
Однако они все же находили время для плавания с аквалангом, доставлявшего ей наслаждение, особенно потому, что он это так любил, и потому, что для него важно было присутствие человека, с которым можно разделить ту радость, которую он столь очевидно испытывал, человека, которого он мог обучить тем навыкам, которыми так гордился. Кроме того, он продолжал брать у нее уроки игры на виолончели, хотя она начала подозревать, что он это делает только ради ее удовольствия, а сам обучал ее основам управления танкером. Это тоже оказалось для нее интересно, она научилась смотреть на судно его глазами как на инструмент, за которым нужно следить и ухаживать – так сказать, настраивать, – чтобы извлечь из него все, на что он способен.
Ее расстраивала только неподвижность всего этого; она могла играть со спутниковой навигационной системой и возиться с радаром, но спутниковая система все время выдавала одни и те же цифры, а изображение на радаре изменялось только в зависимости от того, в какую сторону ветер развернул судно. И все равно ей было очень интересно открывать для себя множество судовых систем; узнавать, каким образом ты можешь перекачивать нефть из танка в танк для равномерного распределения груза; как прямо с мостика осуществлять мониторинг даже таких сокровенных вещей, как количество и типы железяк, спрятанных в залитой маслом коробке передач, а также определить износ двигателя. Чтобы не оставаться перед ним в долгу, она в отплату за эти уроки старалась подучить его английскому.
Затем капитан Эрваль уехал, чтобы вернуться во Францию. Судовая компания решила до минимума сократить команду.
Она ужасно испугалась, как бы вслед за Эрвалем не отозвали Филиппа. Посольства и консульства советовали оставаться на месте, так как венсеристы начали новую серию террористических актов в городах, которая включала в себя похищение иностранцев, но все считали, что дипломаты, как всегда, перестраховываются. Несколько членов экипажа «Накодо» вместе с капитаном Ясиро тоже уехали – кто домой, кто на другие суда. Капитан Эрваль направлялся в Колон, чтобы принять под свое командование другое судно, но так и не доехал до места; он бесследно исчез, вытащенный вооруженными людьми из такси в полукилометре от доков. Компания решила, что команде лучше оставаться на судне. Хисако старалась не радоваться исчезновению Эрваля.
Теперь «Ле Серклем» командовал Филипп; под влиянием новой ответственности он изменился, но не слишком сильно. По крайней мере, теперь она свыклась с мыслью о том, чтобы иногда заночевать на его корабле в его двуспальной кровати.
Вокруг по‑прежнему шла война; сохраняя прежнюю очередность, на судах проводились вечеринки, «Фантасия дель мер» время от времени привозила из Гатуна продовольствие и почту, иногда на каком‑нибудь из близлежащих островов устраивался пикник. Пару раз они наблюдали ночью отдаленные вспышки в небе и слышали разрывы бомб и артиллерийских снарядов. Однажды днем, оставив за собой бурый шлейф дрожащего воздуха и аэродромный запах отработанного керосина, над головами промелькнули сверкающими стрелами три самолета панамских военно‑воздушных сил.
На «Надии» был большой салон; туда их и отвели. Было странно видеть всех вместе, но такими притихшими и беспомощными, как будто собрались актеры без театральных костюмов, вне сцены. Люди со всех трех судов, даже с «Надии», вырванные из привычной обстановки, казались нагими и бесприютными.
Загнав всех в салон, двое вооруженных бойцов встали за дверью, а третий расположился на высоком табурете за стойкой бара, пристроив крупнокалиберный пулемет в развилке пивных кранов. Пулеметчик за стойкой сказал им на ломаном английском, что нельзя открывать занавески и жалюзи, а также подходить к бару – никаких напитков не будет. Можно свободно разговаривать и ходить по комнате, но не выходить за полукруг, обозначенный маленькими стульчиками, поставленными метрах в двух от стойки бара. В том же конце комнаты были два туалета, пользоваться ими можно, но ходить только по одному и долго не засиживаться.
Хисако увидела людей с «Накодо» и подошла к ним, обнялась с Мандамусом (влажный поцелуй в щеку), Брукманом (ободряющее похлопывание по спине) и даже с Эндо (смущение, остолбенелая растерянность).
– Ну, как вы, милая? Все хорошо? – спросил Мандамус.
– Все отлично, – ответила она.
Одетая в легкое кимоно, она чувствовала себя неловко, как если бы она одна из всей компании нарядилась в маскарадный костюм.
– Что происходит? – спросила она Брукмана, одетого в рабочий комбинезон. – Вы что‑нибудь знаете? Зачем нас здесь собрали?
Все четверо уселись прямо на ковер.
– Должно быть, это часть какой‑то важной операции, – сказал Брукман. – Скорее всего, здесь готовится что‑то вроде засады, могу поспорить, что они ожидают прибытия Национальной гвардии или что‑то в этом роде.
Брукман замолк и, прежде чем заговорить, огляделся вокруг:
– Вы не видели наших американцев?
– Американцев? – она огляделась, стараясь заглянуть поверх стульев и диванчиков.
– Капитана Блевинса и его жену, – тихо сказал Брукман. – Мы знаем, что Дженни они стукнули по голове, но где же Блевинсы? И Оррик?
– По‑моему, когда они явились, Оррик был на носу, он вышел на палубу покурить, – сказал Мандамус. Он был в своем обычном мешковатом кремовом костюме.
– Но ты ничего не сказал, – с явным удивлением заметил Брукман.
Мандамус пожал грузными плечами.
– Я только сейчас вспомнил. Он пошел туда выкурить косяк. Я догадался по запаху. Раньше мне не хотелось об этом говорить.
– Значит, либо его тоже схватили, но не привезли сюда, как всех остальных, либо он спрятался… либо сбежал, – сказал Брукман. – Все возможно. Я подумал, что американцев, наверное, держат отдельно или, чего доброго, расстреляли. Но, может быть, все‑таки оставили как заложников.
– Радистов тоже держат отдельно, – заметил Мандамус.
– Думаю, Бревинсы помогать мистелу Дженни, – сказал Эндо.
Он явно ослабил свой жесткий самоконтроль, Хисако обратила внимание, что узел галстука у него сбился вбок, а верхняя пуговица расстегнута.
– Возможно, – согласился Брукман.
– Но что нам делать? Вот в чем вопрос, – сказал Мандамус с выражением человека, сознающего тяжкое бремя ответственности, которая легла на его плечи.
– Ты хочешь сказать, не попытаться ли нам бежать? – поинтересовался Брукман.
– Прокопать туннель? – не удержалась Хисако, все взглянули на нее. – Извините.
– Пожалуй, этот способ для нас не подходит, – усмехнулся Брукман. – Но надо ли нам вообще думать о бегстве?
– Смотря по тому, какие у них намерения, – заметил Мандамус, взглянув на охранника за стойкой бара.
– Пока сьто нас не убивать, – улыбнулся Эндо.
– … нас разделили, – продолжал Мандамус. – Хотя они не сказали, что будут убивать оставшихся в том случае, если кто‑нибудь попытается убежать; по‑видимому, это само собой разумеется. Мы живем в мире, в котором этикет осад и захвата заложников стал достоянием общественного сознания. Они полагают, что правила нам хорошо известны. Думаю, стоит проверить эту гипотезу, прежде чем предпринимать какие‑то поспешные шаги.
– Этикет захвата заложников? – Брукман чуть не задохнулся от возмущения. – Да что с вами! О чем вы толкуете! Это слова из какого‑то авангардистского спектакля! Здесь вам не театр! Эти негодяи готовы сделать из нас отбивную котлету, а вы нам про какой‑то этикет! 
– Не придирайтесь к словам, мистер Брукман.
Хисако не дослушала, чем кончится их разговор. Она встала, едва приоткрылась дверь, чтобы лучше видеть, кто появится на пороге. Привезли еще людей из команды «Ле Серкля»; к ней подошла Мари Булар, женщины обнялись. От волос маленькой француженки пахло розами; а от кожи… от кожи пахло каким‑то аллотропом обычного человеческого пота; наверное, страхом. Хисако взволнованно посмотрела на дверь, но та уже закрылась. Мари поцеловала ее в Щеку и села рядом с Мандамусом, который погладил ей руку. Рядом с Хисако стоял главный механик «Ле Серкля» Вильен, высокий, бледный, пахнущий «житаном». Он уверенно обнял ее за плечи и сказал своим на удивление грудным голосом:
– It viendra . Она кивнула:
– Je comprends .
(А сама подумала: «Откуда он знает, что он придет?»)
Вильен сел рядом с Мари Булар.
Увидев, что Брукман курит одну на двоих сигарету вместе с корейцем из команды «Накодо», Хисако пожалела, что не курит сама.
По ее часам прошло еще двадцать минут, и тут наконец привели Филиппа и остальных членов команды. Она подбежала к нему и бросилась на шею. Вооруженные охранники подтолкнули их, чтобы они отошли от двери.
Успокоив друг друга, что с ними ничего не случилось, они подсели к своим товарищам. Филипп и Брукман принялись обсуждать, что все это может значить. Она слушала их вполуха, потому что ей нужно было только одно: сидеть подле Филиппа, держась с ним за руки или положа голову ему на плечо. Его басовитый голос убаюкивал ее.
Она проснулась оттого, что кто‑то осторожно потряс ее за плечо. Лицо Филиппа казалось большим и теплым. Он как‑то странно держал ее за левое запястье.
– Хисако‑сан , они хотят забрать наши часы. Он поглаживал ее запястье большим пальцем. Не поняв, в чем дело, она переспросила.
Была еще ночь, в салоне было довольно жарко. Перед ней стоял товарищ майор Сукре с автоматом через плечо. В руках он держал черный полиэтиленовый мешок. Филипп снял свои подводные часы и опустил их в зияющее отверстие мешка, протянутого майором Сукре. Она взглянула на свои часики, оказалось, что она вздремнула всего на пятнадцать минут. Она начала возиться с пряжкой своих маленьких «касио», рассеянно подумав о том, где же остались ее подводные часы. Скорее всего, в каюте Филиппа.
– Не беспокойтесь, уважаемая госпожа, – сказал Сукре. – Когда все закончится, вы получите их обратно.
– Зачем вам наши часы? – спросила она, чувствуя, что еле ворочает языком.
Ремешок не расстегивался. Она с досадой что‑то проворчала и наклонила голову. Филипп взял ее за руку и помог ей.
– Эй, – сказал Сукре. – Вы и есть та самая скрипачка?
Она посмотрела на него слипающимися глазами, ремешок наконец расстегнулся.
– Виолончелистка, – сказала она, опуская часы в мешок к остальным. – Я играю на виолончели.
Только тут она вспомнила, что совсем забыла об инструменте; конечно же, он, возможно, подвергается риску. Она уже приготовилась спросить о нем, но вовремя передумала.
– Я слышал о вас, – сказал Сукре. – Могу поспорить, что слышал ваши диски.
Она улыбнулась. Сукре стер со своего лица большую часть камуфляжной краски. Без нее он выглядел совсем молоденьким; продолговатое испанское лицо.
– Товарищ майор, – сказал Брукман, кладя в мешок свои часы. – Полагаю, вы не скажете нам, что вы задумали?
– А, что?
– Зачем вы это сделали? Зачем захватили суда?
– Это свободный панамский флот, – засмеялся он.
Он пошел дальше собирать часы у других. Но вдруг остановился и поглядел на Брукмана.
– Откуда вы?
– Из Южной Африки, – ответил Брукман. Сукре так и бросился к нему.
– Ты фашист? – спросил он.
Хисако почувствовала, как у нее сразу вспотели ладони. Брукман отрицательно покачал головой:
– Там меня называли коммунистом.
– Любишь черных?
Брукман помедлил с ответом. Хисако видела, как он мысленно строит свой ответ.
– Я никого не люблю просто так, товарищ майор, ни черных, ни белых.
Сукре задумался, рассеянно кивая головой.
– Хорошо, – сказал он и пошел дальше. Хисако с облегчением перевела дух.
Она купила себе новую виолончель, потратив на это уйму призовых денег. Отправляясь на зимние каникулы домой, она, сама не зная почему, взяла с собой старую виолончель, а новую оставила в академии. Ей предстояло принять решение, остаться ли в академии, или поступать в Токийский университет Тодай, о котором страстно, до слез, мечтает каждый японский школьник. Она знала, что для некоторых не попасть в Тодай значило полное крушение всех надежд. Сколько раз ей приходилось слышать о том, что кто‑то совершил самоубийство из‑за того, что не добрал туда баллов или, поступив, не справился с высокими требованиями.
Хочет ли она этого? Поступить в Тодай на английское отделение. Еще несколько лет назад это было бы безумием, но с тех пор ее отметки достаточно улучшились; хотя, честно говоря, она сама не знала почему. Она считала, что, скорее всего, сможет туда поступить; у нее была хорошая академическая успеваемость и тот интерес к предмету, который поможет ей одолеть университетскую программу.
Но готова ли она к предстоящим трудностям? Действительно ли она хочет стать дипломатом, или государственным служащим, или переводчиком, или учителем? Или чьей‑то образованной женой? Ничто подобное ее не привлекало. Во‑первых, она вовсе не мечтала о путешествиях, что сразу отметало возможность дипломатической карьеры или замужества за дипломатом; сама мысль о том, чтобы сесть в самолет, вызывала у нее легкую дурноту. А читать и говорить по‑английски ей нравилось для собственного удовольствия и совсем не хотелось делать из этого профессию.
Но точно так же она не была уверена в том, что ей хочется стать профессиональной виолончелисткой. Она очень любила это занятие и, вероятно, достаточно хорошо владела инструментом, чтобы играть в оркестре, – но снова та же загвоздка: можно все испортить, превратив любимое занятие в работу.
Чтобы отвлечься от этих мыслей, она стала заядлой спортсменкой и проводила в гимнастическом зале академии гораздо больше часов, чем могли одобрить преподаватели виолончельного класса. Она забывалась, увлеченно занимаясь развитием своих физических возможностей.
Зимнее путешествие на пароме с юга на север выдалось штормовым, но большую часть пути она просидела на палубе под открытым небом, прижимая к груди окоченевшими, несмотря на перчатки, руками футляр со старой виолончелью, стуча зубами и ощущая на губах соленые брызги, покрывавшие все лицо каплями холодного пота, между тем как судно качало и оно то зарывалось носом, то заваливалось набок, а белые волны обрушивались сверху и скатывались вниз, швыряя паром, словно борцы сумо, старающиеся в схватке вытолкнуть противника с ковра.
Она нашла мать внезапно постаревшей. В Саппоро Хисако пошла со старыми подружками в кафе и, сидя с ними за столиком, вдруг поняла, что им почти не о чем друг с другом говорить. Она пошла на ледовый фестиваль, но тот выглядел в ее глазах совершенно смехотворно. Попробовала покататься на лыжах, но в самом начале каникул подвернула ногу и оставшееся время пролежала с растяжением, кое‑как ковыляя по квартире.
В этот приезд она навестила господина Кавамицу. Она уже давно не бывала у него, постоянно находя все новые причины, чтобы отложить свой визит. Однажды она все‑таки позвонила ему, но не застала дома и поймала себя на том, что чувствует облегчение. Но теперь она шла с надеждой встретиться с ним, и он открыл дверь.
Господин Кавамицу обрадовался ей. Его квартира пропахла юдзу и свежим тростниковым ароматом новых татами; госпожа Кавамицу приготовила чай.
Они поговорили о Жаклин Дюпре. Господин Кавамицу сказал, что Хисако может стать восточной Дюпре. Хисако рассмеялась нервным смехом, прикрывая ладошкой рот.
– О!. дзюдо, карате, кендо… да ты стала настоящей ниндзя, Хисако, – сказал господин Кавамицу, когда она рассказала о своем новом увлечении.
Она, улыбаясь, склонила голову.
– Но это не очень подходит для девушки, – сказал он ей, – это так… агрессивно. А ты не отпугнешь от себя всех мальчиков?
– Может быть, – согласилась она, не поднимая глаз и теребя хлопковую оторочку татами.
– Но, возможно, это не так и плохо, если ты хочешь стать великой виолончелисткой?
Она закусила губу.
– Ты хочешь стать великой виолончелисткой, Хисако? – спросил он так торжественно и серьезно, как будто эти слова были частью храмовой церемонии.
– Не знаю, – ответила она и взглянула на него, внезапно почувствовав себя совсем юной и словно бы незамутненно чистой и ясно увидев, что господин Кавамицу тоже внезапно состарился.
Она почувствовала, что краснеет и становится чище.
Господин Кавамицу важно кивнул и налил еще чаю.
Возвращаясь обратно на пароме, она опять сидела под открытым небом, глядя на вздымающееся, бушующее море под свинцовыми тучами, изливавшимися темными полосами дождя. Опять она прижимала к себе футляр со старенькой виолончелью и наблюдала с пустынной палубы, как волнуется холодное море, уткнувшись подбородком в плечо дешевенького, но такого дорогого для нее футляра, то и дело сотрясаемая ознобом.
Через некоторое время она встала, покачиваясь, прошла по шаткой палубе к самому борту, подняла футляр с виолончелью высоко над головой и швырнула в воду. Футляр упал плашмя, ей показалось, что она явственно услышала глухой удар. Море подхватило виолончель, и та, переваливаясь в холодных волнах, поплыла за кормой, словно потерянная лодка.
Дело обернулось неприятностями. Кто‑то заметил в воде футляр и решил, что это человек. Паром замедлил ход, начал разворачиваться и, опасно кренясь от бортовой качки, поплыл в обратную сторону. Ничего этого Хисако не видела и не слышала, так как рыдала, запершись в туалете.
Паром и без того уже опаздывал, отстав от расписания, а тут потерял еще два часа, изменив свой курс в поисках «тела». Как ни удивительно, но они отыскали в бушующем море старый футляр, который уже почти скрылся под водой, выставив на поверхность только самую макушку. На нее накинули веревку и вытащили футляр на борт. Внутри было написано имя Хисако. Об этом происшествии сообщили в академию. В наказание ей дали внеурочные дежурства по общежитию и дополнительные уроки по выходным.
Старая виолончель, конечно, была окончательно испорчена, но Хисако ее сохранила, и однажды, когда закончилось ее наказание, а токийские парки розовели от цветущих вишен, она в воскресный день взяла просоленный футляр с покореженной от воды виолончелью и отправилась поездом в Кофу, забралась на голую вершину одного из холмов к северу от пяти озер Фудзи и на полянке с помощью нескольких баллончиков горючего для зажигалок кремировала инструмент в его искореженном, сплюснутом гробу.
Умирая, виолончель вздыхала, стонала и потрескивала, а струны лопались звонко, как удары хлыста. На фоне распускающихся деревьев и яркого неба дым казался бледным и нематериальным, но от жаркого пламени, поднимавшегося в чистом весеннем воздухе, затрепетала даже сама Фудзи.
Воины прохаживались между людьми, загнанными в большую комнату. Она сидела рядом с Филиппом. Комната выглядела как бальный зал с причудливым потолком. Парящие в вышине железные балки были окрашены в серый и желтый цвета, но, пристально всматриваясь, она так и не могла разглядеть, закрыто ли стеклом пространство между железными переплетами или там ничего нет. В огромной комнате были разбросаны озерца, и купы деревьев, и холмики, поросшие кустарником и цветами, а в дальнем конце медленно шествовали нагие женщины с полотенцами. От теплой воды в озерцах поднимался туман, клубами ходивший под арками красных церемониальных ворот, что проступали из рваных прядей тумана, как буквы неведомого алфавита. На черном берегу источающего пар озерца расположились лежащие в ряд люди, они улыбались, их медленно засыпали черным песком.
На середине озерца, полускрытая от взоров клубящимся туманом, из воды вынырнула женщина в черной купальной шапочке, плавательных очках и с зажимом на носу. Она закачалась на воде, как поплавок, издавая звук, похожий на печальный свист. В руке ее, зажатое между указательным и большим пальцами, блестело что‑то маленькое и белое.
Хисако оторвала взгляд от женщины. Людей на берегу все так же продолжали засыпать черным песком; одетые в желтую форму служители с пластмассовыми совочками медленно возводили могильные холмики над улыбающимися, безмятежно беседующими людьми. Она взглянула на часы, висящие высоко под самыми сводами, но они наполовину расплавились и растеклись, как на картине, и стрелки их застыли на четверти девятого. Она взглянула на часы у себя на руке. Но они показывали то же самое время.
Воины подходили все ближе, собирая по кускам людские останки.
За стенами стеклянного зала на холме виднелся замок. В зале было жарко, а за стенами лежал снег. Могучие каменные стены замка были оторочены белизной, и на каждом уступе широкой крыши, распростертой, словно крыла застывшего в полете исполинского ворона, лежал снег, смягчавший контуры замка, так что он сливался в вышине с молочно‑белым небом.
Воины подошли к ним с Филиппом. На них были длиннополые топорщащиеся одеяния из серого и коричневого материала, лица скрыты за длинными сетчатыми масками, в обеих руках они держали по длинной бамбуковой трости. Они притрагивались ими к людям, превращая те части их тела, которых касались, в золото. Они притрагивались к руке или ноге, или ступне, или кисти руки, или к туловищу, или к голове и вслух называли то, к чему прикоснулись. Эта часть тела превращалась в золото, остальным же ничего не делалось. Нетронутые части целыми и невредимыми оставались лежать на плитках пола, порой чуть трепыхаясь. Вслед за воинами с бамбуком шли другие, которые с извинениями собирали в черные мешки превращенные в золото части тела.
У плавающего мальчика отняли ногу, у толстого фараона – голову (он так и остался сидеть безголовым, а там, где только что была его голова, остался гладкий розовый обрубок шеи, пальцы фараона нетерпеливо барабанили по плитам, которыми был выложен край бассейна), у младшего брата отняли руки, у чернокожего мужчины – туловище (его конечности силились расположиться в правильном порядке, как будто тело было все еще здесь, но всякий раз, когда они, казалось, вот‑вот достигнут успеха, какая‑нибудь рука или нога дергалась и сводила на нет все усилия, и тогда по лицу оставшейся без туловища головы пробегала гримаса раздражения).
Воины склонились над ними и дотронулись сначала до ног Филиппа, а потом до ее рук. Ее руки сверкнули в лучах света золотом и упали ей на колени. Один из сборщиков поднял их и бросил в черный мешок, с глухим стуком они канули в бездонную прорву. Она взглянула на свои запястья, розовые и новоявленные культи пахли, как кожа младенца. Ее часы соскользнули с руки и теперь лежали на покрытом плитками полу. Они все еще показывали четверть девятого. Носком ноги она перебросила их через сгрудившихся на краю обезьян в клубящееся теплым паром озерцо. Описав длинную дугу, часы исчезли в тумане. Послышался всплеск.
Лежавшие в ряд улыбающиеся люди уже покрылись черным песком от шеи до пят. Они щебетали как птицы, хотя о чем они говорят, ей было не расслышать. Служители в желтой форме выглядели усталыми и мрачными. Филипп погладил ее по спине, заставив слегка изогнуться.
В дальнем конце комнаты, сквозь клубы пара, она увидела стоящего на окруженном деревьями пригорке золотого бородатого Будду. Одна из ныряльщиц всплыла на поверхность и вышла из бассейна. На ней был черный костюм, а в руках она держала маску и деревянное ведерко. Женщина подошла и что‑то вынула из ведерка; это были ее часы. Она поблагодарила женщину и попыталась надеть часы, но не смогла. Они по‑прежнему показывали четверть девятого, хотя было хорошо слышно, как они тикают. Чтобы надеть часы, нужны были кисти рук.
Она побежала за воинами, выхватила у одного из них мешок и начала копаться в нем, ища свои руки. Это было очень трудно, так как там было множество всяких рук, но в конце концов она нашла свои, правда немного оплавившиеся. Они пришлись ей точно впору. Тут подошел воин и хотел ударить ее, но она выхватила у него палку и сама ударила его по голове. Он упал в воду. Все воины попадали в воду вместе с мешком; он очень быстро утонул.
Вдруг за спиной у нее раздался пронзительный крик. С окровавленным мечом в руках она обернулась. Все люди, оставшиеся позади, извивались на полу, их кровь, хлынув из изрубленных тел, пятнала желтые плитки пола.
Собеседники, лежавшие в ряд на берегу, оказались совсем погребенными; на том месте высился лишь длинный вал черного песка.
Небо над серыми железными балками купола стало совершенно черным.
Когда она обернулась к бассейну, вода в нем сделалась красной и густой, а она не чувствовала своих рук от пальцев и до плеч. Она выронила клинок, и он с лязгом упал на плиты пола. Огромный красный фонтан внезапно вырвался из набухшей поверхности бассейна. Воздух заполнил ужасный жалобный вопль. Она ощутила запах железа.
Филипп гладил ее по спине и звал по имени; она проснулась на диванчике в корабельном салоне. Теперь здесь было намного темнее и совсем тихо; никто не разговаривал. Яркий свет заливал только стойку бара, бликуя на стаканах, бутылках и пулемете охранника. Она не помнила, как очутилась на диванчике. Очевидно, она сильно ворочалась во сне и так неудачно легла, что совсем отлежала себе руки. Она с трудом перевернулась на другой бок, услышав, как Филипп спрашивает, что с ней случилось; очевидно, она стонала во сне. В онемевшие руки, покалывая иголочками и пульсируя, приливала кровь и обжигала вены, словно кислота.

Глава 6
САЛЬ‑СИ‑ПУЭДЕС 

Агуасеро налетел в середине дня; небо, подернутое тучками, внезапно потемнело, шум ветра, доносившийся снаружи, резко усилился. Затем разразился шторм, по стеклу иллюминаторов застучал дождь, за стенами салона завыл ветер; судно стало беспорядочно раскачиваться, кренясь то в одну, то в другую сторону под переменчивыми шквалистыми порывами, и заплясало вокруг швартовой бочки, как бык, привязанный к столбу за продетое в ноздри кольцо.
Ночью все спали, хотя спалось им неважно и беспокойно. В салоне было жарко, душно и неудобно. Система кондиционирования работала, но при том, сколько человек набилось в салон и сколько тепла они вырабатывали, проку от кондиционера было мало. Марокканцы и алжирцы не расставались с сигаретой; курильщики постепенно сбились вместе в самом дальнем от бара углу, так что установилось нечто вроде расовой сегрегации. Но их дым плавал по всему помещению. Брукман несколько раз подходил посидеть с ними и, выкурив две сигары, оказавшиеся при нем, когда его забрали с «Накодо», начал стрелять сигареты у других курильщиков.
Хисако, как и Мари Булар, получила привилегированное место на диванчике. Некоторые устроились на подушках, снятых с диванчиков и кресел. Венсеристы принесли из кают сколько‑то одеял, простынь и подушек, так что большинству нашлось чем укрыться. Однако в салоне было так жарко, что одеяла никому не понадобились.
Глубокой ночью разбудили и увели одного рослого алжирца. Все проснулись и ждали, чтобы узнать, вернется ли он обратно. Он вернулся, неся на пару с капитаном Блевинсом носилки, на которых лежал Гордон Дженни. Впереди шла миссис Блевинс, шествие замыкали два венсериста. Дженни помахал с носилок рукой и во всеуслышание объявил, что чувствует себя хорошо. Его голова была забинтована; с правой стороны красовался громадный кровоподтек в пол‑лица. Они положили носилки на два стула, а для миссис Блевинс постелили на диванчике.
Убедившись, что жена хорошо устроена, капитан «Надии» присоединился к Филиппу и Эндо. Хисако сидела рядом с Филиппом; после приснившегося кошмара ей расхотелось спать. Рядом, укрывшись простыней, совсем по‑детски свернулся калачиком Брукман. Под другой простыней, лежа на спине, устроился господин Мандамус. Глядя на него, можно было подумать, что там лежит худой человечек, придавленный сверху большим мешком. Филипп и Эндо с помощью Хисако рассказали Блевинсу о том, что произошло на их судах.
– Значит, больше никто не пострадал? – спросил Б левинс.
– Нет, капитан, – ответил Филипп.
Они сидели недалеко от иллюминатора почти в самом углу зала на одной линии с баром, за которым возле установленного на полированной стойке пулемета метрах в пяти от них расположился, попивая «колу», венсерист.
Эндо подвинулся вперед и сел поближе к Блевинсу:
– Мистер Оррик… его с нами нет.
Он опять отодвинулся на прежнее место. Блевинс взглянул на Филиппа и Хисако:
– Его отсюда забрали?
– Нам кажется, они его не поймали, – сказала Хисако.
– Хм‑м. – Блевинс, глядя в ковер, устало потер затылок.
Хисако раньше не замечала, что он уже начал лысеть.
– И радисты, – сказал Филипп, – их тоже с нами нет.
– Да, их всех троих держат в нашей радиорубке, – сказал Блевинс. – Создают видимость, будто ничего не случилось, и каждый ведет переговоры как бы со своего корабля.
– А что с мистером Дженни? – шепотом спросила Хисако.
– Кажется, у него сотрясение, – пожал плечами Блевинс. – В нормальных условиях я отправил бы его в больницу.
– Вам сказали, для чего все это? – спросил Эндо.
– Нет, – Блевинс нахмурился. – Но… они, похоже, нервничают… обеспокоены чем‑то, что услышали в новостях. – Он опять почесал затылок. – Мы сидели в моей каюте, дверь была не закрыта… мы слышали, что происходит на мостике. Судя по всему, там они устроили свой командный пункт… логично, если подумать. Так вот, они слушали «Си‑эн‑эн»… или, может, восьмой канал. В общем, не важно. Но похоже было, что передают новости. И вот где‑то на середине возникло ощущение… знаете, как бывает в баре, когда местная команда проигрывает.
На лице Эндо отразилось полное непонимание, Филипп тоже наморщил лоб. Хисако перевела для Эндо на японский, а капитан Блевинс пояснил для Филиппа, что он имел в виду.
– Было такое впечатление, что они услышали плохие новости, – продолжал Блевинс. – И еще… – Он откинулся назад, потянулся, но одновременно бросил взгляд на охранника за стойкой бара. – После этого они с кем‑то переговаривались. Между собой они связываются по своим рациям… несколько человек из их группы находятся на «Накодо», но… вы знаете, что они все покинули «Ле Серкль»?
Блевинс взглянул на Филиппа, тот кивнул:
– Я сосчитал их, когда они были все вместе; к тому же два человека из моей команды видели их в лодке, их было шестеро. Все шестеро перешли с нами на «Надию».
– То есть их две группы… плюс начальство, или, там, прямой командир – эти, как я догадываюсь, на берегу. С ними они говорят иначе.
– В каком смысле – иначе? – поинтересовался Филипп.
– Не знаю; медленнее, что ли.
– Может быть, венсеристов где‑нибудь разбили, – предположила Хисако, не глядя на мужчин.
– Что вы хотите сказать, мэм? – поинтересовался Блевинс.
– Ну как же! Ведь они были расстроены, после того как услышали новости. Может быть, они проиграли сражение, или кто‑то из их начальников попал в плен или убит?
– Возможно, – согласился Блевинс.
– А если это… конгрессмены? – спросил Эндо, немного запнувшись на последнем слове.
– А при чем тут… – Блевинс, который сидел, придвинув лицо к Эндо, чтобы лучше его слышать, замолк на полуслове и только кивнул: – Хм‑м.
– Да, – сказала Хисако, обратив взгляд к Филиппу. – Они должны были пролететь завтра. – Она хотела взглянуть на свои часы, чтобы определить, миновала ли полночь, но, конечно же, не обнаружила их на месте. По крайней мере, это ей не приснилось. – То есть сегодня, если сейчас уже за полночь. – Она осмотрела собравшихся: – Так за полночь или нет?
– Сейчас около половины пятого утра, – кивнул Филипп. – По‑моему, часовые сменяются каждые четыре часа, последняя смена была совсем недавно.
– Значит, сегодня, – сказал Блевинс, постукав указательным пальцем по ковру. – Самолет должен пролететь сегодня. – Он взглянул на Эндо и Филиппа. – Ну, что скажете? РЗВ?
– Pardon? 
– Wakarimasen .
Хисако перевела для Эндо, что такое ракета «земля – воздух»; для Филиппа Блевинс расшифровал сокращение сам. Оба кивнули, лица у них стали тревожными.
– Я не видел никаких э… эрзеве, – сказал Эндо Блевинсу.
– Я тоже, – согласился Филипп. – Я видел их оружие – это… пистолеты, автоматы, гранаты.
– То же самое и здесь, – сказал Блевинс и взглянул на Хисако. – Это просто наши соображения. Но если они действительно задумали что‑то такое – наверняка постарались бы не показывать ракеты, запрятать их подальше.
– На «Накодо»? – высказала предположение Хисако.
– Мм‑хмм, – зевнул Блевинс и кивнул. – Да, скорее уж на «Накодо», чем на «Ле Серкле». Оттуда безопаснее запускать ракеты, чем с танкера, полного нефти.
– Вы думаете, они сбивать самолет? – спокойно спросил Эндо.
– Может быть, – ответил Блевинс.
– Думаю, это очень опасно, – нахмурился Филипп.
– Вполне может спровоцировать Третью мировую, мистер Линьи, – заметил Блевинс, согласно кивая. – Да, я бы тоже сказал, что это опасно. Если только они задумали именно это. – Он потер глаза и фыркнул. – Кто‑нибудь уже подумывал о планах побега?
– Нет, – ответил Филипп.
– Хм‑м. На этот счет, как мне кажется, они действуют очень продуманно. – Он опять потянулся, на мгновение кинув взгляд назад. – Предоставив нам сравнительную свободу, они сделали нам щедрый подарок; в результате нам есть что терять. А с этими табуретами перед стойкой скрутить пулеметчика нереально… если только мы не готовы потерять десяток человек. Можно придумать отвлекающий маневр, хотя… Как мне кажется, в кино это выглядит гораздо проще, чем в действительности.
– Что, только это? – вырвалось у Хисако, и она тут же прижала к губам ладонь.
– Да нет, конечно, не только. – Он начал подниматься. – Нас вроде бы пускают до ветру?
– Да, – сказала Хисако, в то время как мужчины смотрели непонимающе.
Филипп понял. Он покачал головой:
– Я все там осмотрел, капитан; по‑моему, это ничего не даст.
Вставая, Блевинс улыбнулся:
– Я так и думал, Филипп. Просто я предпочитаю включить помпу, пока переборки еще держат. Так что прошу меня извинить.
Он кивнул им и пошел прочь, слегка раскачивая при ходьбе руками, по очереди выдвигая вперед плечи. Минуя стойку, он изобразил некое подобие воинского салюта, венсерист в ответ махнул бутылкой «колы».
Тодай – это серьезно; он – самый лучший, Тодай – это японский Гарвард, Оксбридж; это фактически гарант работы на дипломатическом поприще, в правительственных учреждениях, в какой‑нибудь всесильной дзайбацу. Япония одержима идеей образования, как ни одна другая страна в мире, и окончить Токийский университет – это предел всех мечтаний. Но ее кораблик выдержал и это плавание. Хисако подросла; в последний момент вдруг вытянулась, ненадолго превратившись в нескладного долговязого подростка, – опять сказалась ее айнская наследственность. До гайдзинов она не доросла, однако привыкла смотреть на среднего японского мужчину сверху вниз. Она занималась плаванием, ходила в походы, несколько раз пробовала летать на дельтаплане и при случае ходила под парусом. Не бросала она и японских видов спорта: путь уступчивости, пустая рука, стрельба из лука, кендо. Деньги на эти занятия она зарабатывала благодаря струнному квартету, который помогла создать; они были популярны и, чтобы снизить спрос, постоянно поднимали расценки. Она понимала, что недостаточно упражняется на виолончели и порой сдавала экзамены на арапа, прекрасно зная, что, будь студент хоть трижды умником и готовым трудиться не жалея сил, в сутках все равно только двадцать четыре часа. Всегда, и тогда и после, ей это представлялось как удачное плавание, и она ни разу не проводила перед экзаменами бессонных ночей, не пожертвовала даже ни одним часом сна, в то время как ее подруги и многие другие студенты вокруг получали более высокие оценки и доводили себя до полного изнурения.
Она просто знала, что ей не стоит беспокоиться; она проплывет сквозь любые штормы, ее все равно откроют, а ее финал будет таким мощным, что сотрясет горы. Такие мысли посещали ее иногда в самые безумные моменты, после того как ей случалось в дружеской компании перебрать пива. Она выживет; всегда будет выживать, что бы ни случилось. В конце концов, она умна и сильна и, владея словами гайдзинов или гайдзинской музыкальной шкатулкой, так или иначе все преодолеет.
Некоторое время у нее было три проблемы. Две из них она разрешила в одну ночь. Придя после долгих раздумий к выводу, что ей не нужна любовь в том смысле, в котором говорят или думают о ней большинство людей, то есть другая любовь, чем та, которую ты не можешь получить от матери и от друзей и которую испытываешь к музыкальному произведению или к отечеству, она решила, что даст себя соблазнить и соблазнителем будет гайдзин.
Его звали Бертил, и он был швед из Мальме, на пару лет старше ее. Он проходил в Токио годичную языковую стажировку и был блондин, что ей нравилось, а под налетом некоторой скандинавской угрюмости в нем обнаружилось много забавного и веселого. Тогда она все еще выщипывала свои брови и брила ноги и руки, так как считала ужасным быть такой волосатой, но когда они пришли в «отель любви» в Сэндзоку и он ее раздел – она предупредила его о том, что она девственница, и только думала, как бы он не испугался, заметив ее дрожь, – то погладил волосы у нее на лобке (она внезапно подумала: «О господи! Это единственное место, которое я не брею! Там же целый лес!») и сказал… ну, тогда она была в слишком растрепанных чувствах, чтобы запомнить точные слова, но это были слова восторга и восхищения… однако одно слово она не смогла забыть – слово, которое даже спустя четверть столетия не может слышать без дрожи; слово, которое превратилось почти в синоним того чувства, стало чувственным поглаживанием, это было английское слово – как приятно даже думать о нем – luxuriant… 
Через неделю Бертил должен был возвращаться в Швецию; прощание вызвало бурю горьких и сладостных чувств. Бритву она выбросила.
После этого осталась всего лишь одна проблема: ей была невыносима самая мысль о полетах. Она иногда подъезжала в Нариту и смотрела, как взлетают и садятся самолеты. Она наслаждалась этим, это было вовсе не трудно. Но сама мысль очутиться внутри самолета наполняла ее ужасом.
Она прошла прослушивание в NHK, в том самом оркестре, который слышала в Саппоро, когда была еще совсем маленькой девочкой и после чего решила, что ей нужна виолончель. Тут уж пришлось понервничать.
Но ее судьба неудержимо набирала ход. Выпускные экзамены в университете были преодолены так же, как она преодолевала все остальные трудности, но это как‑никак был важный рубеж. А затем, не успев хорошенько отпраздновать это событие, она получила письмо из NHK. За день до того, как должна была прибыть из Саппоро ее мать, она снова пошла на голую вершину холма, расположенного к северу от пяти озер Фудзи. Села в своей штормовке, скрестив ноги, прислушиваясь, как с деревьев падают капли дождя прямо ей на капюшон, и наблюдая облака, которые, словно оборки юбки, плавали у подножья Фудзи. Раза два или три она доставала письмо и перечитывала его. Оно снова и снова говорило: да, ты принята, это место твое. Она продолжала думать, что должно произойти что‑то нехорошее, и молилась, чтобы ее мать в последний момент не передумала и не отказалась от своего экстравагантного полета в Токио.
– На Карибах, – сказал господин Манда‑мус в самый разгар шторма, – если вы находитесь на плоском островке или на побережье, нужно опасаться медленных волн. Обычно волны накатываются на берег семь‑восемь раз в минуту, но если эта частота снизится до четырех или пяти, надо бежать со всех ног или готовиться к встрече с Создателем. Сначала небо становится безоблачным и окрашивается в латунный цвет, а ветер падает до нуля и повисает гнетущая жара. Море принимает странный маслянистый вид, оно делается гладким и тихим и только катит длинные, неторопливые волны; никакой ряби. Прибой набегает на берег с медленной монотонностью, в механическом ритме, бездушно и машинально.
Потом – небо; полосы высоких облаков ложатся на него, как сияние темного солнца, словно их излучает какая‑то точка над горизонтом. Они расползаются над головой, а под ними, вдалеке, начинают собираться тучи, солнце просвечивает сквозь туманную пелену, и вокруг него появляется пепельный ореол, оно становится похожим на глаз.
Постепенно солнце скрывается за облаками и наступает сумрак; быстрые темные облака затягивают середину неба, а от горизонта надвигается стена туч, поглощая небо. Поначалу стена эта медного цвета. Надвигаясь, она вырастает и темнеет, из коричневой становится черной, и вот уже она закрывает полнеба. Кажется, словно наползает невероятно гигантская стена мрака, гигантская, как ночь; ветер пока все еще слабый и нерешительный, но прибой с грохотом накатывает на берег медленно и тяжко, как биение сердца жестокого и могучего бога.
Обрушивается мрак, ветер бьет, как молот, дождь хлещет так, будто с неба низвергся целый океан; волны встают стеной.
Глядя, как море вдруг отхлынет и, поглощаемое пучиной бушующего мрака, отступает от берега гораздо дальше самой низкой линии прилива, вы подумаете, если вы еще живы и способны думать, что хуже быть просто не может. И тут океан возвращается, возвращается в виде волны, которая превосходит по своим размерам все предыдущие волны; утес, черная гора накатывается на сушу, как конец света.
Возможно, вам приходилось видеть фотографии ураганов, сделанные со спутников; из космоса глаз урагана представляет собой маленькую черную точку на перистом белом фоне урагана. Он выглядит слишком маленьким, слишком черным и таким идеально круглым, что кажется чем‑то ненастоящим; кажется, что это какое‑то загрязнение на пленке. Ураганы с виду очень похожи на галактики, у которых, как я слышал, тоже в центре есть черная дыра. В диаметре глаз составляет километров тридцать. Атмосферное давление в нем может быть настолько низким, что, по словам моряков, иногда изо рта идет кровь и болят барабанные перепонки. Вода на дне глаза вспучивается на три метра выше уровня океана. По рассказам тех, кто побывал в центре урагана, с палубы корабля кажется, что ты находишься в кипящем котле, по краям кружится вихрем сплошная стена мрака, но в самом глазу урагана не чувствуется ветра, там влажно и страшно жарко. Со всех сторон ревет, крутясь, ураган. Вокруг беспорядочно ходят пенистые волны, вскипая и налетая со всех сторон, сталкиваясь и рассыпаясь высокими фонтанами брызг, которые высоко взлетают в неподвижном, горячем, как кипяток, воздухе. Часто истрепанные, обессиленные птицы, которых еще не убил ураган, нечаянно залетают в его глаз; растерянные и истерзанные, они наполняют его стонущий воздух своими криками. Круг чистого неба над головой напоминает вид Земли из космоса – он такой же голубой, далекий и нереальный; солнце и звезды просвечивают, словно сквозь тонкую пелену, как нездешние видения. Затем снова начинается завывание ветра, кромешная тьма и потоки дождя.
– Неужели вы побывали в урагане, Мандамус? – спросил Брукман.
– Нет, слава богу, – покачал своей большой головой Мандамус. – Но я об этом читал.
Прислушиваясь к звукам агуасеро, завывающего снаружи, Хисако подумала, что Мандамус, кажется, из тех людей, которые в самолете, попавшем в полосу воздушных ям, будут говорить об авиакатастрофах, утешая испуганных пассажиров тем, что они, скорее всего, ничего не почувствуют.
Шторм, как это обычно бывает, когда дует агуасеро, прошел очень быстро. За задернутыми занавесками салона, похоже, наступил погожий денек.
Гордон Дженни спал плохо, и речь его была невнятной. Миссис Блевинс меняла повязку на его голове. Ее муж еще крепко спал на полу. За стойкой бара постоянно находилось два или три венсериста. Один из них читал комикс про супермена по‑испански.
Затем венсеристы увели одного кока; спустя некоторое время он вернулся, неся поднос с бутербродами, картошкой и салатом. Охранники, наблюдавшие, как они едят, передали им несколько бутылок с водой и «колой».
Миссис Блевинс уговорила майора Сукре, чтобы он разрешил ей собрать несколько тюбиков с зубной пастой, несколько зубных щеток и бутылку с антисептиком. Прежде чем уйти, она поинтересовалась у Мари и Хисако, не нуждаются ли они в каких‑нибудь средствах личной гигиены, но ни той, ни другой ничего не требовалось.
– Господи, наверное, так оно и есть, – сказал Брукман, вытирая одной рукой губы.
Филипп, Эндо и Хисако рассказали ему о своем предположении, что венсеристы собираются сбить самолет. Храп, который издавал господин Мандамус во время своего послеобеденного сна, заглушал любые звуки, которые они могли бы издавать, кроме разве что крика.
– Это всего лишь предположение, – сказал Филипп.
– Самолет лететь сегодня, – подтвердил Эндо.
– Сумасшедшие! Зачем им это нужно?
– Может, это просто нам уже начинает мерещиться всякое, – сказала Хисако. – Впрочем, теперь уж скоро узнаем.
– Это если они действительно сегодня полетят, – произнес Брукман. – Во вчерашних новостях говорили о каких‑то проблемах, возникших в последнюю минуту; может быть, полет и отложили.
– Серьезно? – Хисако посмотрела на Филиппа и Эндо.
Нет, они не слыхали.
– Да, по «Си‑эн‑эн», как раз перед тем, как появились наши друзья.
У Филиппа сделалось встревоженное лицо.
– Капитан Блевинс; он говорил, что венсеристы… расстроились? Расстроились, когда услышали что‑то по радио. Это было вчера вечером.
– Черт, – сказал Брукман, – похоже, все сходится, не так ли? – Он потер свою заросшую щеку. – Не думал, что венсеристы настолько охренели.
– Надо как‑то добраться до радио, – сказал Филипп.
– Как мы это сделаем? – спросил Брукман, похлопывая себя по карманам комбинезона в поисках сигар, которых там уже не было. – Напасть на парня за стойкой – чистое самоубийство, а в результате мы только получим один или два ствола да парочку гранат, а все остальные поднимутся по тревоге. Если бы у нас было время и отвертка, то мы могли бы развинтить иллюминаторы, – он легонько кивнул в сторону занавесок, – если они не заржавели. Но для этого мы должны отвлечь их минут на десять, а то и больше. Из туалетов выхода наружу нет, больше ниоткуда нет. Есть другой вариант: кто‑то из нас может под каким‑нибудь предлогом добиться, чтобы его выпустили отсюда, и попробовать избавиться от того, кого с ним пошлют. Возможно, это самый реальный вариант. Но они, скорее всего, это тоже понимают.
– И какой же предлог ты можешь придумать? – пожал плечами Филипп.
– Убедить их, что нам надо что‑то сделать с судном; например, что надо включить трюмные насосы, иначе мы затонем, или подкачать топливо к генераторам, а то мы останемся без энергии; что‑нибудь в этом роде.
– Думаешь, они поверят?
– Нет, – мотнул головой Брукман.
– Значит, никакой надежды?
– Этого я не говорил, – снова мотнул головой Брукман. – Попытаться всегда стоит. Может, нам и повезет. До сих пор они были довольно беспечны; может быть, они не такие уж и профессионалы, какими хотят казаться; может, они обычные разгильдяи. – Брукман взъерошил рукой волосы и взглянул туда, где лежал капитан «Надии»; одной рукой тот прикрывал лицо, защищаясь от света. – . Стоило бы посвятить в это дело Блевинса, ведь это его судно мы можем погубить в случае неудачи. Разбудим его сейчас или дождемся, пока он сам проснется?
Хисако обратилась к Эндо, чтобы убедиться, что он понял вопрос.
– Пусть спит, – сказал Эндо.
Дверь в каюту открылась. В проеме появился Сукре, его рука с пистолетом указывала на Хисако.
– Сеньора Онода! – позвал он.
При звуке его голоса Блевинс пошевелился во сне. Мандамус продолжал громко храпеть и бормотать что‑то по‑арабски. Хисако поднялась и очутилась в облаке сигаретного дыма, пахнущего «жиганом».
– Да? – спросила она, чувствуя, что все внимание обращено на нее.
– Пойдемте со мной, – махнул пистолетом Сукре.
Он отступил в сторону от двери, за его спиной в коридоре стоял еще один боец.
Филипп тоже сделал движение, чтобы встать, но она остановила его, придержав за плечо.
– Все в порядке, Филипп‑сан. Он сжал ее руку.
– Хисако, не надо… – начал он.
Но она быстрым шагом уже удалялась.
– Это всего лишь телефонный звонок, сеньора Онода, – сказал Сукре по дороге в радиорубку.
Он был примерно одного с ней роста, хотя гораздо мускулистей. На его свежевыбритых, медно‑оливковых щеках теперь не было камуфляжной краски. Пахло от него одеколоном, и, глядя на его черные кудри, Хисако невольно подумала, что они подстрижены, а может быть, даже завиты под Че Гевару.
– Господин Мория?
– Кажется, да, – согласился Сукре, ведя ее по проходу.
Она прикинула, нельзя ли убежать: сбить Сукре ударом ноги и отнять у него пистолет. Нет, лучше подождать, пока они не окажутся в радиорубке. У нее снова пересохло во рту, но в то же время появилось такое ощущение, как будто по губам и зубам пробежал какой‑то странный электрический разряд, оставив во рту резкий металлический привкус. Когда они шли по главному коридору, который вел на мостик, в каюты старших офицеров и в радиорубку, у нее немного дрожали ноги. Один венсерист стоял в коридоре, прислонившись к стенке перед входом на мостик. Она снова почувствовала запах табачного дыма – сигары или сигарильо.
Тут Сукре остановил ее, схватив за локоть, и резко повернул к себе лицом; пошатнувшись, она отлетела к стенке. Он прижал ее к металлической переборке, в его руке опять был пистолет, который он наводил на нее вчера вечером. Он приставил пистолет ей под подбородок. Она откинула голову назад, глядя в его черные глаза.
– Сеньора… – начал он.
– Сеньорита, – поправила она его и тут же пожалела об этом.
– Ишь ты, какая отчаянная, – усмехнулся Сукре.
Он сделал движение большим пальцем. Раздался громкий щелчок, звук которого она уловила не только в ушах, но ощутила телом, как он отдается в шее и челюсти.
– Слыхала, сеньорита?
Она медленно кивнула головой.
– На этот раз никакого предохранителя. Остается только нажать курок. Попробуй только сказать что‑нибудь по радио, и я вышибу тебе мозги, а двух других женщин отдам своим ребятам. Мы очень долго просидели в джунглях, понятно? А после этого я отрежу cojones у твоего француза.
Он ухватил ее между ног, смяв тонкий материал юкаты. Его лицо расплылось в широкой ухмылке. Сердце Хисако громко стучало. Она почувствовала, что может потерять контроль над своим кишечником. Пистолет больно вдавился под челюсть, вызывая удушье и рвоту.
– Поняла? – поинтересовался Сукре.
– Да.
– Хорошо. И говори покороче.
– Он захочет разговаривать по‑японски, – сказала она.
Вызывая ее, Мория должен был воспользоваться английским, но, говоря с ней, естественно, перейдет на японский.
На лице Сукре отразилось удивление, затем раздражение. Но он тут же расплылся в улыбке:
– Скажи ему, что твой француз хочет послушать ваш разговор.
Она послушно кивнула:
– Хорошо.
Он убрал свою руку, отступил назад и махнул ей в сторону радиорубки.
Радиооператор «Надии» уступил ей свое место. Сукре сел справа, лицом к Хисако и приставил ей пистолет к правому уху.
– Давай, – приказал он, не сводя с нее глаз.
Она взяла трубку и приложила ее к левому уху. Это было для нее непривычно и вызывало странное чувство.
– Алло, – сказала она, проглотив комок в горле.
– Хисако? Почему за тобой так долго ходили? Где ты запропастилась? Впрочем, не важно. Знаешь, это уже становится просто смешно!…
– Господин Мория, господин Мория…
– Да?
– Говорите, пожалуйста, по‑английски. Со мной здесь друг, он не знает японского.
– Что?… – спросил Мория по‑японски, затем продолжал, перейдя на английский. – О… Хисако… Это обязательно?
– Да, прошу вас! Ради меня!
– Очень хорошо. Очень хорошо. Так вот что я хотел сказать… У нас, кажется, все отменяется. Они по‑прежнему… по‑прежнему надеются услышать когда‑нибудь твое выступление, но… Ах, прости меня, пожалуйста! Я был так невежлив! Как ты поживаешь?
– Отлично. А как вы?
– Ну вот! Ты даже не хочешь говорить со мной! Я знаю, раз ты говоришь так односложно, это значит, что ты на меня сердишься. Прости! Я, конечно, виноват!
– У меня все в порядке, Мория‑сан, все хорошо, – повторила Хисако. – Как дела у вас?
– С тобой действительно все в порядке? У тебя какой‑то не такой голос.
Сукре так вдавил пистолет ей в ухо, что она невольно наклонила голову влево. Она закрыла глаза.
– Господин Мория, – сказала она как можно спокойней. – Пожалуйста, поверьте мне, со мной все хорошо. Зачем вы мне позвонили? Пожалуйста, мне пора уходить…
Глазам стало горячо от подступивших слез.
– Я просто хотел спросить, что там у вас делается. Не случилось ли чего‑нибудь? Хм… Так как там у вас? «Си‑эн‑эн» сообщает, что венсеристы, возможно, будут штурмовать столицу. Это правда? Тебе надо во что бы то ни стало выбираться оттуда! Тебе надо уезжать!
Давление на ее ухо слегка ослабилось, и она немного распрямила шею, подвинув от себя пистолет и бросив сердитый взгляд в сторону Сукре, который, уже без ухмылок, сверлил ее взглядом.
Она поморгала глазами и шмыгнула носом, чтобы прогнать непрошеные слезы, которых ей было стыдно.
– Нет, – сказала она господину Мории. – Может быть, позднее. Скорее всего, позднее. Сейчас я не могу выбраться отсюда. Извините!
Она обязательно что‑нибудь скажет, решила Хисако. Не для того, чтобы сообщить об опасности, а чтобы кое‑что разузнать. Надо как‑то сказать, что они ожидают самолета с конгрессменами. Теперь ее сердце колотилось в груди сильнее, чем тогда, когда Сукре приставил ей пистолет к подбородку. Она начала мысленно составлять такую фразу, чтобы в ответ на нее господин Мория должен был сказать, полетит самолет или нет. И хорошо бы спросить его так, чтобы ей не вышибли за это мозги.
– Ты подумай, – сказал господин Мория. – Я позвоню позже, когда мы сможем поговорить наедине. А так все‑таки неудобно. Хорошо?
– Я… ну, да, – сказала она, ее внезапно затрясло, и она поняла, что не способна ясно соображать.
Рука, в которой она держала трубку, болела; она поняла, что вцепилась в нее, как за край отвесной скалы перед падением в бездну.
– До свидания, Хисако, – сказал господин Мория.
– Д‑да, до свидания… сайонара… 
Она не могла справиться с дрожью. Глаза у нее были закрыты. На линии послышались щелчки. Кто‑то забрал у нее трубку, разжав ее пальцы; она расслабила их, как только почувствовала прикосновение чужой руки. Открыла глаза уже в тот момент, когда Сукре вешал трубку на место.
– Ты вела себя хорошо, – сказал он ей. – Все в порядке. Теперь пойдем обратно.
Потом, когда в ее ушах еще стоял звон, она обнаружила, что ей очень трудно по порядку восстановить в памяти все, что случилось. Ей казалось, будто это происходило бессвязно и беспорядочно, словно насилие совершалось в другой реальности со своим особым микроклиматом.
Все еще дрожа, она шла по коридору; за спиной у нее топал Сукре. В дальнем конце коридора, который вел из надстройки на открытую палубу, ей почудилось какое‑то движение. Но она не обратила на это внимания, поглощенная мыслями о том, что надо было сказать господину Мории, и чувством вины за то облегчение, которое она испытала, не успев ничего сказать и таким образом избежав смертельной опасности.
Они уже подходили к трапу, по которому можно было спуститься на нижние палубы, как вдруг в противоположном конце коридора раздался приглушенный возглас. Она подняла голову. Тут резко и оглушительно грянул выстрел. Она замерла. Сукре что‑то сказал, но она не поняла его слов. Еще один выстрел. Ее толкнули в спину. Трап был справа.
Из дверей каюты напротив, как чертик из табакерки, выскочил одетый в пляжные шорты Стив Оррик, в руках у него были пистолет и автомат «узи». Она почувствовала, как у нее отвисла челюсть. Его глаза расширились. Подняв ствол автомата, он нацелился куда‑то через ее плечо. Толчок в спину отбросил ее на поручни трапа с такой силой, что она чуть было не перелетела через них в лестничный пролет. Она обернулась и успела увидеть искаженное гримасой лицо Оррика, безрезультатно щелкающего курком по‑бульдожьи тупорылого «узи». Сукре уже поднимал пистолет.
Она ударила ногой по автомату Сукре. Очередь ушла в потолок, наполнив замкнутое пространство коридора оглушительным грохотом. К этому моменту Хисако поймала равновесие и с размаху ударила Сукре поперек горла ребром ладони, но тот уже успел отодвинуться. В ее жизни это был второй случай, когда она в ярости наносила удар человеку. Сукре отступал, пока не уперся спиной в дальнюю стенку прохода, вид у него был скорее удивленный, чем испуганный. Оррик возился с пистолетом. Наконец он пригнулся и начал стрелять, направив автомат между ней и Сукре, через коридор в сторону мостика. В ушах стоял оглушительный звон. «Узи» издавал звук, похожий на треск разрываемой ткани, только в сто раз громче. В коридоре раздались ответные выстрелы; Оррик нырнул в ту же дверь, из которой выскочил. Что‑то дернуло ее за подол юкаты. Она обернулась к трапу и увидела наводящего на нее автомат венсериста. Пригнувшись, она метнулась на другую сторону коридора и вскочила в каюту к Оррику.
В каюте было темно, шторы опущены. Кислый запах порохового дыма наполнял помещение. На кровати лежал мертвый мужчина. За спиной опять поднялась стрельба, она вздрогнула; Оррик, встав на колено около двери, выглядывал в коридор и стрелял короткими очередями.
Она узнала мертвеца. Это был один из тех охранников, которые стерегли их прошлой ночью. Тот, который махнул бутылкой Блевинсу. У него отсутствовала большая часть левой стороны головы, а на белой простыне вокруг его поясницы влажно блестело большое темное пятно. Треск автоматных очередей отдавался в каюте, наполняя ее грохотом. Ей стало плохо, и она вынуждена была присесть на полу между койкой и Орриком. Широкая, взмокшая спина Оррика закрывала весь дверной проем. На шортах у него был небольшой ремешок, на котором висели ножны с большим ножом. Она вспомнила эти шорты, они были на нем во время одного из пикников на…
Она потрясла головой. Оррик стрелял из пистолета, «узи» лежал у него на коленях. Она оглядела каюту. Магазины от «узи» лежали на низком столике рядом с открытым номером «Хастлера». Она схватила их и вывалила на пол рядом с Орриком, толкнула его в бок и поднялась на ноги. «Узи» снова пронзительно застрекотал.
С этой стороны надстройка находилась вровень с нижней палубой, но, чтобы убедиться в этом, она перегнулась через кровать и выглянула в иллюминатор. Прикидывая, сумеет ли протиснуться через иллюминатор, она начала откручивать барашки, крепящие стекла.
– Граната! – заорал Оррик, отскакивая от двери и падая на пол.
Он попытался ударом ноги захлопнуть дверь и отчасти в этом преуспел. Взрыв распахнул ее снова, и в каюту ворвалось облако дыма, Хисако показалось, что удар отозвался в каждом атоме ее тела.
Она упала и лежала на чем‑то влажном и липком, ее юката пропиталась кровью. Хисако отползла от покойника, каюта гудела, как колокол. За спиной возобновилась стрельба, Оррик уже вернулся к двери. Ее взгляд, метавшийся по каюте, остановился на камуфляжной куртке покойника. Она схватила куртку и, ощутив ее тяжесть, обыскала с обеих сторон. Вот и гранаты! Она сорвала их с застежек‑«липучек». Оррик, судя по всему, целый и невредимый, снова занимал прежнюю позицию у двери. Она подползла на четвереньках и, ткнув его в бок, протянула ему гранаты. Увидев гранаты, он, не переставая стрелять, схватил одну, другую положил на пол рядом с собой. Он что‑то крикнул.
– … Отсюда!… – услышала она.
Ей казалось, что прямо в ушах у нее гремят отбойные молотки. Она замотала головой.
– … Иди первой!… – крикнул Оррик.
Он взглянул на гранату в своей руке, взялся зубами за кольцо и дернул. Получилось! Он швырнул гранату в коридор в сторону мостика, схватил с пола вторую и магазин от «узи». Выпустив вслед за первой гранатой длинную автоматную очередь, он, к удивлению Хисако, выскочил в коридор и умчался в сторону кормы; там неожиданно блеснул свет, затем опять тьма и стук захлопнувшейся металлической двери. Тотчас же взорвалась граната; впереди вспыхнуло и загрохотало.
В ушах стоял шум, напоминающий водопад. Она обнаружила, что сидит на полу. Голова кружилась; все было каким‑то серым и водянистым, реальность растворилась в слоистом дыме и оглушительном грохоте.
Она почувствовала, что валится назад и вбок, причем ее рука описывала дугу, двигаясь как в замедленной съемке, словно погружалась в густой сироп, в то время как тело рассекало воздух. Она рухнула на пол.
Темнота.
Она знала, что должна умереть. Возможно, они все умрут. И первым, может быть, умер Сукре. Никто, наверно, так и не узнает, что это она его убила.
Перед глазами у нее стояло лицо Сукре; такое гладкое и блестящее; аккуратная темная полевая форма, совсем не такая, как если бы он провел в джунглях (в джунглях?) несколько недель: лихо заломленный черный берет с щегольской красной эмблемой, эти черные кудри… Лицо наверху то расплывалось, то снова становилось четким. На этот раз без берета. Кудри растрепались. Он смотрит на нее сверху вниз, рот искривлен.
Он нагнулся к ней, поднял рывком. Оказалось, он настоящий – настоящий и живой.
Вот и все. Это моя смерть. 
Ее вышвырнули в коридор, она с размаху налетела на стенку. Затем вытолкали на солнечный свет. Она зажмурилась, ослепленная нестерпимым блеском. Внизу видны были кормовые люки «Надии», а еще ниже сверкала вода, окружавшая зеленый тенистый островок. Сукре подтолкнул ее к борту. Люди бежали по кормовой палубе к ахтерштевню. У всех автоматы.
Оказавшись у леера, она посмотрела вниз и увидела вертикальной стеной уходящий в воду корпус корабля. Несколько боевиков, перевесившись через поручни нижней палубы, стреляли в воду под кормой. На полпути между носом и кормой, возле нижней площадки трапа «Надии», бултыхался на воде обмякший, переломившийся пополам надувной катамаран. Она вспомнила про большой нож, висевший на шортах у Оррика.
Люди, бежавшие к корме, время от времени останавливались, перегибались через леер, нацеливая свои автоматы вниз, иногда стреляли.
Сукре так высоко заломил ее руку за спину, что она невольно приподнялась на цыпочки, кряхтя от боли. Он что‑то крикнул людям на корме. Те перекинули автоматы через плечо и достали гранаты.
Она перегнулась через леер, чтобы ослабить боль в руке. Да, на воде еще не улеглась рябь. Должно быть, Оррик прыгнул в воду и, стараясь как можно дольше держаться под водой, поплыл в сторону кормы, где нависающий ахтерштевень мог защитить его от автоматов. Но не от гранат.
Она видела, как они со всплеском упали за кормой. Подняла глаза к голубому, покрытому легкими облачками небу. Никаких признаков самолета. «Какой прекрасный день для того, чтобы умереть!» – подумала она. За ее спиной Сукре все еще что‑то кричал. Мужчины! Сколько от них шума!
Внезапно сразу в десятке мест за кормой вспучились огромные белые пузыри, как будто вода покрылась нарывами. Нарывы полопались; белые струи воды взметнулись фонтанами и опали в сверкании солнечных брызг. Звука почти не было. От взрывов леер, на котором грудью лежала Хисако, заходил ходуном.
Сукре опять что‑то прокричал. Затем наступила тишина. Она почувствовала прикосновение солнечных лучей к шее и локтям, ощутила доносившийся издалека запах суши. Сквозь непрекращающийся звон в ушах пробивалось жужжание какого‑то насекомого.
Тело Оррика всплыло через минуту; оно белесо колыхалось в воде лицом вниз, распластавшись, как парашютист в свободном падении. Венсеристы разразились победными воплями и стали палить из автоматов длинными очередями, поднимая над мертвым телом целые заросли белых и красных фонтанчиков. Это продолжалось, пока Сукре не приказал прекратить стрельбу.
Он рванул ее за руку, повернул к себе лицом. Она увидела, что он остался цел и невредим, хотя заметно было, что он взволнован и встревожен. Он вынул из кобуры пистолет.
Надо было что‑то делать, но она не могла. В ней не осталось сил для борьбы. Я не закрою глаза. Я не закрою глаза. 
Сукре поднес пистолет к ее лицу, к самым глазам, прижал его. Она закрыла глаза. Дуло ствола давило на веко, заставляя откинуть голову назад. Она видела светлый ореол вокруг размытого коричнево‑черного отпечатка дула и, казалось, могла различить винтовые нарезы.
Пистолет убрали. Пощечина заставила ее голову дернуться сначала в одну сторону, потом в другую. В голове загудело так, словно к оркестру внутренних шумов, которые переполняли ее череп, добавился еще один инструмент.
Она открыла глаза. Перед ней осклабился в ухмылке Сукре.
– Да уж, сеньорита, ты и впрямь отчаянная – сказал он и махнул пистолетом, который сверкнул на солнце. – Будь ты мужчина, я бы тебя убил. – Он засунул пистолет в кобуру, обернулся к корме, набрал воздуху и присвистнул: – Фюить, ничего себе, а?
Она сглотнула кровавую слюну и кивнула.
Затем сзади из открытой двери послышались автоматные очереди; откуда‑то снизу, из внутренних помещений.

Глава 7
ТРОФЕИ

Вот она и встретилась лицом к лицу со своими страхами. Все давно шло к этому. Оно надвигалось, как отдаленный шторм, и вот наступило, а она оказалась безвольной и слабой, бестолково запуталась перед лицом ужаса, который она вновь и вновь старалась перебороть и с которым никак не могла сладить.
Однажды в школе, в кабинете физики, она пыталась соединить вместе два сильных магнита, северный полюс с северным и южный с южным, она потела и скрипела зубами, упиралась локтями в парту и наблюдала, как ее напряженные, дрожащие руки сжимали большие подковообразные куски металла, пытаясь не дать им увернуться, уйти в сторону, вывернуться из ее пальцев. Чувствуя, как слабеет, она вложила в последний рывок все свои силы и закричала, как выкрикивала, когда во время занятий кендо собирала для удара всю силу в нужную точку. Магниты скользнули один вдоль другого, вывернувшись из ее рук, словно живые, и с щелчком один из южных полюсов соединился с северным, так что в руках у нее оказался сплошной S‑образный кусок металла. Ей потребовалось произвести над собой еще большее усилие, чтобы не швырнуть магниты на пол или просто не брякнуть ими о парту. Но она спокойно положила куски металла на место и немного склонила голову, как бы салютуя победе своего противника.
То же самое происходило и с ее страхом. Она пыталась вызвать его на борьбу, пригвоздить его, побороть… но он всегда уворачивался, ускользал даже тогда, когда она пыталась ухватить его, и вновь затаивался под оболочкой обыденной жизни.
И вот сейчас она стоит в аэропорту Нарита, ожидая вместе с остальными музыкантами оркестра NHK посадки на «джей‑эй‑элевский» «Боинг‑747», отправляющийся в Лос‑Анджелес. Вместе со всеми она сидела в зале ожидания, нервно болтала, пила чай, посматривала вверх на часы, то и дело сверяясь со своими наручными, поглаживала новую кожаную сумку, которую купила специально для этой поездки, стараясь успокоить холодные спазмы желудка.
Все вокруг знали, что она никогда раньше не летала, что она боится. Они старались отвлечь ее шутками, но она не могла заставить себя не думать о самолете; хрупкая труба алюминиевого корпуса; ревущие двигатели, извергающие огонь; прогибающиеся под тяжестью топлива крылья; шасси, которые… именно этот момент – моментальная картинка, запечатлевшая, как колеса отрываются от земли и самолет, задрав нос вверх, поднимается в небо, окончательно доконала ее. Это была мертвая точка, на которой остановились ее мысли. Она видела этот момент по телевидению и в кино много раз, она понимала, что в этом плавном движении есть своя грация, она готова была восхищаться авиаконструкторами и мастерством пилота, ей было известно, что этот маневр ежечасно проделывается во всем мире тысячи раз… но сама мысль о том, чтобы очутиться внутри этой немыслимо сложной конструкции в тот миг, когда она поднимается в воздух, все равно наполняла Хисако таким ужасом, от которого у нее начинали ныть кости.
Остальные пытались отвлечь ее разговорами. Один из молодых музыкантов оркестра сказал, что он тоже сначала очень боялся летать, но потом посмотрел статистику. Разве ты не знаешь, сказал он, что вероятность погибнуть в автомобильной катастрофе гораздо больше, чем разбиться на самолете?
«Но не тогда, когда ты летишь в самолете!» – хотелось закричать ей в ответ.
Тидзу и Яёй, ее соквартирницы, тоже из струнной группы, стали вспоминать о предыдущей поездке в Штаты, когда они были еще студентками. Какая это бескрайняя страна, и какая живописная; Йосемитский, Мохавский, Редвудский национальные парки… один штат как целая держава, необозримая и неминуемая, такое нельзя пропустить, не говоря уж о Скалистых горах и Большом каньоне, огромные плодородные равнины с пшеничными полями от горизонта до горизонта, целый океан колосьев; осенние краски Новой Англии, головокружительные вертикали Манхэттена. Такое нельзя пропустить. Невозможно. Она не должна пропустить это.
Стрелки часов толкали время вперед, словно два тончайших крыла.
И вот – время пришло. Сжимая свою новую сумку, она вместе со всеми встала. Они направились к туннелю. Она приподняла сумку и крепко обняла, как младенца. Сумка пахла сладко, роскошно и успокаивающе. На поле, залитом солнечными лучами, она увидела самолет: огромный, надежный, словно корабль у причала. Пристыкованный к терминалу двумя трапами у носа и хвоста, со свисающими под брюхом шлангами от крыльев к бензовозам. Сбоку, вплотную, стояла грузовая тележка, ее икс‑образные подпорки возвышались над ходовой частью, достигая открытой дверцы в фюзеляже; два человека в ярко‑красных комбинезонах с эмблемой «джей‑эй‑элев‑ского» общепита закатывали в лайнер стеллажи с обедами в пластиковых упаковках. Приземистый плоский буксировщик замер под самым носом «боинга», мертвой хваткой облапив стойку переднего шасси. Множество других машин сновало возле неподвижной громады лайнера, будто хлопотливые слуги и оруженосцы царственного воина, снаряжающие своего величавого господина для единоборства с воздушным океаном.
Она шла, направляясь к туннелю. Ей казалось, что ее ногами управляет кто‑то другой. Кожаная сумка запахла смертью животного. Она пожалела, что не взяла с собой таблетки, которые ей прописал доктор. Пожалела, что не напилась до потери сознания. Пожалела, что не сказала вовремя о том, что не может никуда лететь. Пожалела, что не догадалась вообще отказаться от этой работы. Пожалела, что не сломала ногу, что ее не свалил приступ аппендицита: все что угодно, лишь бы не садиться в самолет!
Туннель ее добил. Запах горючего, звук работающих моторов, размеренное движение людского потока, стремящегося по наклонному коридору без окон к последнему повороту, за которым его поджидает самолет. Устремив туда неподвижный взгляд, она остановилась, пропуская мимо себя движущуюся толпу. Шедшие впереди Тидзу и Яёй тоже остановились, они ей что‑то говорили (но она не разбирала слов). Они взяли ее под руки и отвели в сторонку, и вот она, вся в холодном поту, стоит у стены коридора, трясясь в ознобе, вдыхая запах горючего, слушая усиливающийся рев двигателей и чувствуя, как наклонный пол выносит ее к заполняющемуся людьми лайнеру, не может уже ни думать, ни осознать до конца, что все это происходит с ней в действительности.
Так хорошо! Все шло так хорошо! Она вполне прижилась в оркестре, завела друзей, наслаждалась концертами и, если не считать самого первого концерта, не волновалась, записи бывали скучными, но в такие моменты можно переключиться на что‑то отвлеченное; никто не ожидает от тебя вдохновенной игры на тридцатом повторе… У нее появились деньги и новая виолончель, ее мать гордилась ею; ее жизнь казалась надежно устроенной, а будущее представлялось интересным и радостным, и она все время спрашивала себя о том, что же тут может дать осечку, поскольку привыкла, что в жизни всегда одно уравновешивается другим, и вот оно так и случилось.
Ирония судьбы заключалась в том, что беда, восстанавливающая нарушенное равновесие, пришла изнутри, где Хисако была особенно уязвима. Ей никогда не приходилось выдумывать себе ложные оправдания, или питать призрачные надежды, или вырабатывать искусственные подпорки для своего самолюбия, как делают многие, чтобы худо‑бедно справиться с жизненными трудностями.
Она жила с чувством уверенности, которого не было у других; ее внутренне «я» было в безопасности, защита требовалась от внешних угроз, против которых нужно было заранее вооружиться… и вот теперь она была наказана за свою самоуверенность.
Ее все‑таки затащили в самолет; господин Яно, менеджер предстоящих гастролей, и господин Окамото, руководитель оркестра, подошли к ней, уговорили и заботливо провели ее по резиновому спуску, окруженному гофрированными стенами из белого металла, к открытой дверце самолета, где их уже встречали стюардессы, и впереди открылся просторный салон с множеством призывно манящих кресел, и толстая дверь встала на свое место, изогнутая плита на выпуклой шкуре фюзеляжа. Ее трясло. Ее провели внутрь.
Ей хотелось завизжать. Вместо этого она застонала, присела на корточки и скрючилась, обнимая свою сумку, как будто хотела вжаться в нее, укрыться там с головой; она рыдала, обхватив голову ладонями и уткнувшись лицом в свои скрещенные руки. Нельзя же вести себя так глупо! Надо быть благоразумной. Подумать о других членах оркестра. Что скажет твоя мать? Виолончель уже погружена в самолет. Триста пассажиров вынуждены ждать из‑за тебя, целый самолет! А как же Америка! Вспомни об Америке! Столько огромных городов! Тысячи людей! И все тебя ждут! За твой билет уже заплачено, все твои билеты оплачены вперед. В отелях забронированы номера, напечатаны программки. Разве можно быть такой эгоисткой, думать только о себе!
Все это она и без того знала. Эти доводы давно убедили ее, ведь уговоры начались за несколько месяцев до этого дня, сразу же, как только было объявлено о предстоящих гастролях, так чтобы уж в решительный момент у нее не хватило духу отказаться и не поехать. Конечно, это было бы ужасно низко и непорядочно по отношению ко всем остальным музыкантам оркестра, это значило бы поступить страшно неуважительно и непростительно эгоистично. Ты уже взрослый человек, и просто есть слово «надо»; страхи надо преодолевать. Все надеялись на тебя, ожидали, что ты будешь вести себя так же, как все, как любой нормальный человек; ничего особенного от тебя не требуется.
Все это она знала, но не могла ничего с собой поделать. Все это ничего не значило; набор словесных символов чуждого языка, не отражавший ничего, что относилось бы к миру ее страхов. Покрытый каракулями листок, приложенный к звенящей струне ее физического страха.
Ее пытались поднять с пола, но она, испугавшись, что ее хотят силой затащить в кресло и пристегнуть там ремнями, намертво соединить с пустотелым аппаратом, провонявшим авиационным керосином и подогретой едой, разразилась громким плачем и, выпустив из рук сумку, стала цепляться за тех, кто попался под руку, умоляя их: «Пожалуйста, не надо!» Ты же всех подведешь! Пожалуйста, не надо! Ты ведешь себя как ребенок. Извините, простите, я не могу! Избалованный ребенок, избалованный иностранный ребенок! Пожалуйста, не заставляйте меня! Баловень‑гайдзин, устраивающий скандал из‑за того, что ему не дали конфетку. Пожалуйста, не надо! Ты опозоришь себя навеки! Пожалуйста, прошу вас!
В конце концов ее вывели под руки из лайнера, провели вверх по наклонному коридору в посадочный зал, затем в зал ожидания. Женщина из наземной службы успокаивала ее.
Вылет самолета задержали на полчаса. Она не покидала зал ожидания, пока он не взлетел.
В такси, по дороге в маленькую квартирку, которую она делила с Яёй и Тидзу, ее обуревали смешанные чувства облегчения и вины. Все было позади. Кошмар окончился.
Но какой же ценой! Как она опозорилась и как опозорила остальных музыкантов! Ее уволят. Надо самой подать заявление об уходе. «И подам!» Разве сможет она после этого посмотреть в глаза своим товарищам по оркестру? «Нет, – подумала Хисако, – не смогу».
Той же ночью она уехала домой, отправилась на станцию и поехала на Хоккайдо с той же сумкой, которую купила для поездки в Америку и которую сначала чуть было не оставила в самолете, а потом в зале ожидания, с прекрасной сумкой из мягкой перчаточной кожи, где так и остался лежать девственно чистый паспорт и американский путеводитель. Так она и сидела – несчастная, с красными глазами, в поезде, который несся на север (ее друзья, ее коллеги сейчас где‑то над Тихим океанам, думала она, пересекают часовой пояс навстречу солнцу, выигрывая лишний день, в то время как она разрушила свою карьеру). Она взглянула на сверкающую бежевую кожу сумки и заметила круглые темные пятнышки, испортившие шелковистую поверхность, она попробовала вытереть их, но не смогла и поняла, с очередным всплеском самоунижения, что эти точки сделала она сама, это следы ее слез.
Секунду Сукре смотрел на нее расширенными глазами. Она в ответ уставилась на него. Стрельба где‑то глубоко внутри судна продолжалась. Сукре схватил ее за руку, развернул перед собой и втолкнул в дверь, обратно в коридор, из которого он выволок ее несколько минут назад.
– Вниз! – закричал он и погнал ее бегом, толкая в спину дулом пистолета.
Она чуть не упала с лестницы, следом с топотом скатился Сукре. Стрельба внизу прекратилась, когда они вошли в следующий проход.
Из салона «Надии» в коридор выплывал серый дым. Она слышала стоны и крики. Сукре заорал: «Не останавливаться!» – и снова ткнул ее пистолетом в поясницу.
Салон был полон кислого едкого дыма. Среди кресел и кушеток, словно диванные подушки в кровавых чехлах, валялись человеческие тела. Она остановилась, чуть не ткнувшись в спину одного из венсеристов; тот кричал и размахивал своим автоматом. Другой венсерист замер у водруженного на стойку бара пулемета с еще дымящимся дулом.
Она посмотрела на тела. Звон в ушах мешал ей что‑либо услышать, но ей показалось, что кто‑то позвал ее по имени. Телами был усеян почти весь пол, от стенки до стенки. Несколько темнокожих мужчин все еще стояли в дальнем конце салона, держа руки над головой, у них был перепуганный вид.
– Хисако!
Она услышала свое имя и подняла голову. Это был Филипп. Подталкиваемая сзади тычками пистолета, она могла только двигаться вперед, и вот, спотыкаясь о лежащие тела, она бросилась к нему по окровавленному ковру. Он обнял ее, бормоча что‑то по‑французски над ее головой, но звон в ушах заглушал его слова.
Сукре орал на двух венсеристов, которые были в салоне. Затем побежал к дальней стене и заорал на стоявших там марокканцев и алжирцев. Он хлестнул по лицу одного, ткнул кулаком в живот другого и оглушил третьего автоматом; тот рухнул на пол. Размахивая оружием, в двери ввалилось еще несколько венсеристов. Сукре пнул под коленку одного алжирца, тот запрыгал на одной ноге, пытаясь сохранить равновесие, но продолжая при этом держать руки за головой; Сукре пнул его по другой ноге, и тот упал.
– Хисако, Хисако, – повторял Филипп.
Она положила голову ему на плечо, но, устремив взгляд в салон, видела то, что там творилось: видела Сукре, пинающего ногами лежащего на полу алжирца, и съежившегося под перевернутым стулом Мандамуса, огромное тело которого было похоже на улитку, не помещающуюся в своем домике; Брукмана, который лежал на полу и теперь поднял голову, чтобы оглядеться, видел Дженни и Блевинса, капитан пригибал голову жены к полу рядом с диванчиком, на котором лежал неподвижный Дженни; видела Эндо, который сидел у стены скрестив ноги, как худенький Будда.
– Хисако…
– Эти люди глупцы! – верещал Сукре, размахивая своим пистолетом перед марокканцами и алжирцами. – Они умерли, видите? – Он пнул одно из лежащих на полу тел. Они не все были мертвы; Хисако слышала стоны. – Вы этого хотите? – кричал Сукре. – Вы этого хотите? Они умерли так же, как и тот дурак мальчишка‑гринго!
Вряд ли они понимают, подумала Хиссако, что он говорит про Оррика.
– Вы этого хотите, да? Хотите умереть? Этого хотите, а? Этого?
Казалось, он и в самом деле требует ответа.
– Нет, сэр, – спокойным и размеренным голосом произнес Блевинс.
Сукре взглянул на него и перевел дух. Он кивнул.
– Ну ладно. Мы слишком долго были с вами добренькими. Теперь мы вас свяжем.
Блевинс и Филипп попробовали возражать, но это не возымело действия. Их всех заставили сесть. Сукре исчез на пять минут, оставив пленников под дулами трех автоматов, затем вернулся с ящиком пластиковых наручников. Это были плотно затягивающиеся нейлоновые петли, которые надевались на запястья. Сукре и несколько венсеристов начали с оставшихся марокканцев и алжирцев. Хисако наблюдала; пленникам заводили руки за спину и обматывали кисти нейлоновыми петлями. Филипп попробовал что‑то сказать ей, но, едва он заговорил, один из венсеристов шикнул на него и покачал головой. Филипп взял Хисако за руку.
Третий боевик вытаскивал тела. Он хватал их за руки или за ноги и тащил волоком к двери. Несмотря на звон в ушах, Хисако была уверена, что, когда мимо нее волокли марокканцев и алжирцев, она слышала стоны. Венсерист каждый раз отсутствовал несколько минут. «Неужели он просто выкидывает тела за борт?» – подумала она, затем решила, что вряд ли.
Она сидела на ковре, стараясь определить свое состояние. Похоже на расстроенный карильон: как будто ее тело состояло из тонко сбалансированных, тщательно настроенных компонентов, и сейчас все в нем звенит после грубой встряски. Ее щеки, там, где их хлестал Сукре, несколько саднили. Во рту чувствовался слабый привкус крови, но она так и не поняла, что именно у нее кровоточит. Тяжелая атмосфера в салоне еще больше сгустилась; воздух пропах дымом и кровью, и все помещение казалось старым и изношенным, за одну ночь оно приобрело неряшливый вид. Она почувствовала, что дрожит в своей юкате, хотя холодно ей не было.
– Товарищ майор, – обратился Блевинс к Сукре, когда венсеристы связали сидевших посередине салона корейцев и направились к остальным. – Не трогайте женщин, а?
Сукре взглянул вниз на Блевинса, который ответил ему спокойным взглядом. Сукре слегка улыбнулся. Миссис Блевинс сидела, сжавшись в комок между мужем и диванчиком, на котором лежал Дженни; его глаза снова были открыты, и он растерянно моргал, глядя в потолок. У Сукре в руке была одна из веревок. Он крутил ее жестом, похожим на тот, которым подбрасывают монету.
Блевинс, сложив запястья вместе, протянул руки:
– Так как?
Сукре одной рукой взял сложенные руки Блевинса и развернул американца, как партнера в танцевальном пируэте. Когда Сукре его выпустил, Блевинс по очереди заложил руки за спину; Сукре накинул ему на руки петлю и туго затянул. Он придвинулся губами близко к уху Блевинса и произнес:
– Скажи пожалуйста, капитан.
– Пожалуйста, товарищ майор, – спокойно сказал Блевинс.
Сукре отвернулся с безразличным видом. Он взглянул на лежащего Гордона Дженни: из‑под его толстой повязки выглядывали полуоткрытые глаза, а губы шевелились, как у человека, который видит плохой сон. Сукре воспользовался двумя веревками, чтобы привязать раненого за щиколотку к подлокотнику диванчика. Миссис Блевинс он словно бы не заметил.
Филипп спокойно дал себя связать. Сукре, потирая шею в том месте, где его ударила Хисако, немного постоял, глядя на нее. Что же он собирается сделать с ней, думала Хисако; может быть, все‑таки свяжет.
Сукре схватил ее за правую щиколотку и притянул к себе, протащив примерно с полметра по ковру.
– Су… товарищ майор, – начал было просить Филипп. Сукре и его взял за щиколотку. Надев одну нейлоновую петлю на его ногу, он другим концом веревки обернул щиколотку Хисако, а затем продел петли одну в другую и затянул узел, стреножив обоих.
Брукман дал себя связать без всяких комментариев.
– Товарищ майор, в этом действительно нет никакой необходимости, – зачастил Мандамус. Он сильно вспотел, а на его щеке можно было заметить нервный тик. – Я не представляю для вас никакой угрозы. Не с моими габаритами лазить через иллюминаторы и совершать другие отчаянные подвиги. Может быть, я и не совсем согласен с методами венсеристов, но в целом я полностью на вашей стороне. Позвольте вас попросить…
– Заткнись, пока я не заклеил тебе рот, – сказал Сукре.
Он связал Мандамуса, затем Эндо, который к тому времени уже спокойно сидел, заложив руки за спину. Мари Булар он также не стал связывать.
– Это было глупо, – объявил Сукре, когда закончил.
Он подцепил носком последнее оставшееся на полу тело и перевернул его. Венсерист, который выносил трупы, вернулся в салон; Сукре кивнул ему, и тот утащил тело, оставив на испачканном ковре еще одну кровавую дорожку.
Сукре взглянул на Хисако:
– Я хочу знать, кто был этот белобрысый мальчонка.
Его взгляд скользнул в сторону Блевинса, но тут же вернулся к ней.
Она взглянула на образующую восьмерку петлю, которая связывала ее и Филиппа.
– Стив Оррик, – ответила она.
Ей пришлось повторить имя. Она объяснила, кто это был; остальные, к которым обратился Сукре, подтвердили ее слова.
– Хорошо, – сказал он. – На этот раз мы с вами по‑хорошему, договорились? – Он оглядел собравшихся, как будто ожидал каких‑то возражений. – Ладно. Вы останетесь так, пока мы не уйдем.
– Ага, а как насчет гальюна, товарищ майор? – спросил Б левинс.
Сукре изобразил удивление:
– Здесь вам потребуется помощь, капитан.
– Но раньше нам было сказано, что нельзя выходить вдвоем, – напомнил ему Б левинс.
– Тем хуже для вас, – пожал плечами Сукре.
– Сколько еще вы собираетесь нас здесь продержать, товарищ майор? – спросил Б левинс.
Вместо ответа Сукре только улыбнулся.
Венсерист за стойкой бара отсчитывал использованные гильзы, кидая их в расставленные перед ним пивные кружки. С таким звяканьем могли бы ссыпаться монеты в кассу. Пленникам было разрешено негромко переговариваться. Теперь они разделились на вполне определенные группы: офицеры и пассажиры образовали одну, оставшиеся алжирцы и марокканцы другую – самую маленькую; наиболее многочисленную группу составляли корейцы, остальные тоже сбились в кучку. Разрешались разговоры в своей группе, общение между группами было запрещено.
– Как только послышалась стрельба, они начали переговариваться, а некоторые подниматься… вставать на ноги, – рассказал Филипп, когда Хисако спросила его о том, что здесь произошло без нее. – Думаю, они строили планы заранее. Казалось, они сейчас бросятся, но они медлили, а охранник с пулеметом начал на них кричать – на всех нас – а потом, когда прекратилась стрельба, они бросились вперед… к пулемету. – Филипп глубоко вздохнул, закрыл глаза. Она положила руку ему на затылок и начала поглаживать. Он открыл глаза и, грустно улыбнувшись, взял ее руку. – Это было малоприятно. Они падали… – Он покачал головой. – Падали со всех сторон. Это большой пулемет. – Он взглянул в сторону бара. – Пули большие… целая лента. Так что он стрелял, стрелял и стрелял.
Его ладонь сжалась, почти раздавив ее руку. Ей пришлось напрячь свою.
В салоне было тихо. Дело было уже к вечеру, стояла изнуряющая жара. Тяжелая атмосфера салона давила на всех. Пропитавшийся кровью ковер издавал сильный, неприятный запах с явным оттенком железа. Некоторые пытались уснуть, привалившись к стульям и диванчикам или растянувшись на полу, и постоянно ворочались, стараясь найти удобное положение для своих связанных рук, чтобы уменьшить боль в плечах. Мандамус жалобно всхрапывал.
– Может быть, – сказал Филипп, взглянув в сторону бара, – если бы мы побежали еп mdsse… Возможно, мы бы и захватили пулемет. Но мы не поддержали… мы не побежали… вместе.
Он повернулся к ней, Хисако никогда раньше не видела его таким; он казался моложе своих лет, почти мальчиком, растерянным и беспомощным.
Она уже рассказала ему во всех подробностях о том, что произошло после звонка господина Мории; остальным она лишь вкратце сообщила о неудачной попытке Оррика помочь своим товарищам.
Филипп восхищался, но не удержался от упреков; он преклонялся перед ее смелостью, узнав, что она отважилась напасть на Сукре, но задним числом переволновался, испугавшись за ее безопасность, – ведь что ни говори, все они отданы на милость этих людей.
Она прислушалась к разговорам мужчин. Общее настроение склонялось к тому, что все равно ничего нельзя поделать; оставалось ждать и надеяться, что венсеристы скоро покончат с тем делом, за которым пришли. Боевики доказали, что способны справиться как с вылазками отчаянных одиночек, так и с массовым противостоянием; так что теперь, когда они после этих двух случаев держат ухо востро, любая попытка сопротивления равносильна самоубийству. К такому убеждению они пришли, посидев в спертом, пропахнувшем кровью и дымом воздухе салона «Надии». О самолете с конгрессменами уже не рассуждали, вспоминая о нем разве что к слову, гадая, какие еще причины могли быть у венсеристов для захвата судов.
Тревожная сиеста затянулась до самого вечера; солнечные лучи, пробивающиеся сквозь жалюзи, нарисовали на полу полосатую решетку. Гордон Дженни что‑то бормотал словно бы во сне; теперь уже трудно было понять, спит он или не спит, как будто его расстроенный мозг в своем стремлении к стабильности остановился на том, чтобы поддерживать работу сознания на одном уровне в течение всех суток, так что радист все время оставался в одном и том же наполовину дремотном, наполовину бодрствующем состоянии.
Гильзы все падали: звяк, звяк, звяк.
Филипп тихо разговаривал с Брукманом и Блевинсом. Хисако сидела на полу, прислонившись к креслу, стараясь восстановить в памяти каждый момент, начиная с той минуты, когда она в то утро первый раз встретила Оррика, до того мгновения, когда она увидела его сотрясаемое пулями тело, всплывшее в белой водяной пене. Филипп сказал, что до них донеслись разрывы гранат.
– Как вы, ничего? – спросила миссис Блевинс, которая на коленях подползла к Хисако.
Ее лицо с остатками косметики выглядело хуже, чем если бы косметики не было вовсе.
– Ничего, – кивнула Хисако.
Она подумала, что надо бы сказать что‑то еще, но не нашла ничего добавить. В ушах по‑прежнему стоял звон.
– Вы уверены? – спросила американка, слегка нахмурившись.
Хисако подумала, что миссис Блевинс еще никогда не выглядела более человечной. Она хотела высказать это, но не смогла.
– Правда, все хорошо, – еще раз кивнула она.
Миссис Блевинс похлопала ее по ноге:
– Вам надо немного отдохнуть.
Она вернулась к мужу, а потом переползла к Мари Булар.
Хисако слушала гул в ушах и долетавшее от стойки позвякиванье гильз – разменной монеты смерти.
Она стала клевать носом, вздернула голову. Звуки вокруг стали какими‑то отдаленными и глухими. Она хотела поменять положение ног, но не смогла.
В днище судна был люк, а за ним – лестница; их вели вниз мимо трюмов, полных растений и садов, через комнаты, заставленные мебелью, через другой трюм, где застряли в пробке сотни машин; двигатели взрыкивали на холостом ходу, клаксоны гудели, краснорожие шоферы высовывались из окон и открытых дверец и что‑то кричали и ругались, махали в воздухе кулаками. Спустившись еще ниже, они попали в темное помещение, полное стержней и рычагов, пропитанное незнакомыми, противными запахами. Она не могла понять, с кем идет и кто их ведет, наверное, из‑за плохого освещения. Подумала, что это, возможно, сон, но сны ведь тоже бывают реальными, порой то, что не является сном, бывает слишком реальным, иногда реальность бывает так чрезмерна, что она ни во что не укладывается, ее невозможно вынести. Иногда сон оказывается реальнее всякой действительности, и ее это вполне устраивало.
Под судном воздух был душным и влажным; казалось, словно ты вошла в толстое одеяло, пропитанное чем‑то густым и теплым. Поверхность озера была из красного стекла и поддерживалась над волнистым темным дном озера огромными, корявыми столбами; они выглядели как огромные, облитые воском бутылки, подсвечники для сотен гигантских свечей, которые сгорели, оставив после себя восковые подтеки. Один из столбов поддерживал судно, из которого они спустились.
Ступени вели на дно озера, покрытое темным пеплом. Идти по нему было очень трудно, и они все еле брели. Она взглянула вверх сквозь стекло, там была большая оплавленная по краям дыра, словно это не стекло, а пластик, и увидела Стивена Оррика, который, стоя на узенькой дощечке, красил борт «Ле Серкля». Он работал очень медленно, словно в некоем трансе, и совершенно не замечал людей у себя под ногами. Некоторые из ее попутчиков пускали небольшие мерцающие пузыри; те вспархивали, словно голуби, и, трепыхаясь, летели вверх, мимо огромных красных столбов, через оплавленную дыру, к молодому человеку, который красил корпус вокруг надписи «Накодо».
Поднимаясь вверх, пузыри раздувались все больше и, долетев до Оррика, оказывались больше его; они расправляли крылья и охватывали его со всех сторон; он выронил кисть, выронил ведро с краской и держался только на узенькой деревянной дощечке, схваченный сначала одним, потом еще одним, а затем множеством раздувшихся пузырей. Махая крыльями, они все плотнее и плотнее облепляли дощечку и вдруг, лопнув, разлетелись белыми перьями, которые посыпались медленным дождем, а ссохшееся тело Оррика, лениво кувыркаясь, упало с борта и пробило красную поверхность озера. Он падал, сопровождаемый градом быстрых красных осколков и медленных белых перьев. Там, где упало ведерко с краской, остался длинный красный след, перечеркнувший одну из букв в названии судна, так что от него осталось только «NADA».
Она не видела, куда упал Оррик. Воздух был наполнен белыми перьями. В том месте, где он провалился, поверхность озера затянулась.
На другом конце озера, где раньше была дамба, стеклянная поверхность наверху вдруг резко оборвалась, в то время как дно озера вышло на открытый воздух и продолжилось руслом длинной высохшей реки. Она была рада, что выбралась, оставив позади своих спутников. Сквозь молочно‑белые облака над головой пробивался рассеянный солнечный свет.
На облаках была начертана решетка; темные линии протянулись с севера на юг и с востока на запад. Она брела по сухой черной пыли, мимо разрушенных и заброшенных зданий, наблюдая, как решетка на облаках постепенно заполняется гигантскими кругляшами; кругляши заполняли всю клетку. Некоторые были черными, как пепел у нее под ногами, другие молочными, как облака, и едва проступали на светлом фоне в виде огромного светящегося круга. По мере того как кругляши заполняли пустые клетки, становилось темнее, и вот они сложились в надпись: DNA.
Наверное, так происходит повсюду, подумала она. Как гигантская игра в го. Свет и тьма – повсюду. Интересно, кто же выиграет! Ей хотелось, чтобы победили светлые. Ей казалось, что они выигрывают. Идя дальше, она заметила, что город вокруг нее, похоже, разрастается. Теперь здания были менее разрушены и стояли намного ближе друг к другу. Небо снова начало светлеть, по мере того как светлые круги постепенно окружали темные и в конце концов стали закрывать их. Дома теснились теперь вплотную и со скрипом начали на глазах вытягиваться ввысь. Появились и люди. Еще маленькие и далекие, они все же передвигались по решетчатым клеткам города между растущими гигантскими зданиями.
Небо было молочным; небо было ясным. Расширившиеся на весь небосвод кругляши завладели небом. Поднялся ужасный ветер, завывая между зданиями, а небо делалось все ярче, и сквозь него прорывался солнечный свет. Она продолжала идти, но заметила, что всех остальных смело ветром, вихрем подняло в воздух, где они затрепыхались белыми пятнышками. Солнце засверкало сквозь одну из огромных линз, появившихся в небе, затем вспыхнуло и взорвалось ослепительным светом, окутав ее лицо покровом зноя.
Открыв глаза, она увидела, что здания расплавились и гигантскими столбами возвышаются над серым пеплом, подпирая небо из красного треснувшего стекла, похожее на что‑то старое, спекшееся, измазанное кровью.
Серый пепел вздрогнул, дрожь передалась ей в ноги, ее закачало. Голос небес окликнул ее по имени.
Хисако проснулась и поняла, что Филипп трясет ее за плечо. В ногах у нее стоял Сукре и со скучающим видом толкал их носком ботинка.
В одной руке у него был большой нож, в другой – футляр с виолончелью. Ее глаза расширились; она приподнялась и села. Сукре положил нож в ножны и взвесил на руке свой автомат. Пластиковая веревка, соединяющая ее с Филиппом, была разрезана; она была свободна. Сукре кивнул в сторону двери: – Ну, пошли! Идем на концерт.

Глава 8
КОНКИСТАДОРЫ

Тот же «ле‑серклевский» катамаран, на котором они с Филиппом отправлялись в свои подводные вылазки, отвез ее на «Накодо». Сквозь рваные облака на воду падал яркий солнечный свет, она прижимала к себе футляр с виолончелью, и от запаха этой кожи ей стало как‑то уютнее. Сукре сидел на носу, лицом к ней; Хисако видела в воде темные отражения футляра, самой себя и венсериста у подвесного мотора. На лице Сукре играла улыбочка, все ее вопросы о том, зачем они с виолончелью едут на «Накодо», он оставил без ответа. Всю дорогу он держал ее под прицелом своего «Калашникова». Хисако прикинула, что будет, если она запустит в него футляром с виолончелью. Защитит ли он ее от пули? Вряд ли. Автоматная очередь, скорее всего, прошьет катамаран, возможно, зацепит и сидящего на корме венсериста, но для нее шанс остаться в живых невелик.
Она все же представила себе, как швыряет в него футляр и следом прыгает сама, как Сукре почему‑то промахивается, а она вырывает у него автомат, вероятно, сталкивая его в воду (хотя непонятно, как это сделать, не потеряв автомата, ремень которого перекинут у него через плечо?), значит, она просто бьет Сукре по голове, он падает без сознания, она хватает его автомат и успевает повернуться и открыть огонь, прежде чем боевик на корме успеет схватить свой и нажать курок… Да, именно так. И тогда она уплывет с тонущего катамарана, используя футляр с виолончелью как спасательный плот, а потом освободит остальных или сообщит о случившемся всему миру, и все будет замечательно. Она напряженно сглотнула, как бы поглощая эти безумные мысли без остатка. Ее сердце забилось сильнее, громко стуча о футляр виолончели.
Она спросила себя, часто ли другим людям случалось попадать в подобные ситуации, когда ты не знаешь, что с тобой произойдет, а ты весь полон отчаянной надежды и безнадежного отчаяния и выполняешь то, что велят твои захватчики, молишься, чтобы все закончилось без кровопролития, тешишь себя жалкой и такой человеческой верой в то, что ничего ужасного с тобой случиться не может.
Сколько людей, разбуженных на рассвете стуком в дверь, ушли, быть может, протестуя, но все же – покорно ушли, чтобы встретить свою смерть? Возможно, они уходили так тихо из страха за свои семьи; скорее всего, они думали – то, что с ними происходит, это какая‑то страшная, но ошибка. Знай они тогда, что их семьи тоже обречены, что сами уже бесповоротно осуждены на смерть, что им осталось несколько часов, а затем будет пуля в затылок, или, прежде чем они умрут безвестной смертью, их ждут годы, а то и десятки лет рабского труда и страданий в лагерях, то они бы, может, еще решились оказать сопротивление в самом начале, когда еще был шанс спастись, несмотря на то, что эта попытка могла ни к чему не привести. Но, насколько она знала, сопротивлялись лишь очень немногие. Надежда – эндемична, а реальность порой чревата отчаянием.
Как можно поверить, даже очутившись в вагоне для скота, что нация, которая считалась самой цивилизованной в мире, вознамерилась забрать вас – всех до единого, целый эшелон – и, раздев догола, отобрав и отсортировав протезы, очки, одежду, парики и украшения, отправить на фабрику смерти, чтобы отравить газом, а затем выдрать золотые зубы из вашего черепа? Как? Это может быть ночным кошмаром, но никак не реальностью. Это было слишком ужасно, чтобы быть правдой; даже люди, веками подвергавшиеся суеверным преследованиям, с трудом, наверное, могли поверить, что такое может происходить на Западе в двадцатом столетии.
И вот какой‑нибудь доктор (или инженер, или политик, или рабочий в Москве, или в Киеве, или в Ленинграде) поднимается с кровати от стука в дверь, не зная того, что в глазах государства он уже мертв; и кто может осудить его за то, что он ушел тихо и спокойно, всем своим поведением стараясь ради спасения жены и детей (что, может быть, ему и удалось) подчеркнуть свою законопослушность? Удивительно ли, что нервничающий и в то же время убежденный в своей невиновности – так как знает, что не сделал ничего плохого, всегда поддерживал партию, ее великого вождя, – он тихо собирает чемоданчик, целует заплаканную жену и обещает скоро вернуться?
Кампучийцы поначалу покидали город, веря, что в этом есть своя извращенная логика, и думая, что это как‑то задобрит людей из джунглей. Разве могли они знать, разве могли всерьез поверить, что очки на носу навлекут на них удары железными прутьями, которые их вдребезги разобьют, смешают с грязью?
Даже зная, что произойдет, ты, наверное, все же надеешься или просто не можешь поверить, что это на самом деле произойдет с тобой (в свое время) в Чили, в Аргентине, в Никарагуа, в Эль‑Сальвадоре… в Панаме.
Она оторвала взгляд от своего отражения в воде и перевела его на ухмыляющееся лицо Сукре. Далекий берег утопал в зелени. Может быть, помощь придет оттуда. Может быть, попытка Оррика в каком‑то смысле окажется не напрасной; кто‑нибудь на берегу мог услышать выстрелы и взрывы, когда его убивали. Придет Национальная гвардия, и венсеристы сбегут, оставив заложников живыми; ведь это же просто глупо убивать еще кого‑то, правда? Международный скандал, шумиха, возмущение общественности, возмездие.
Она крепче прижала к себе футляр, чувствуя, что вся дрожит. Прямоугольный корпус «Накодо» заслонил все небо, закрыв собой солнце.
Она последовала за Сукре по трапу, ведущему на борт, все еще держа футляр с виолончелью перед собой. Очередной венсерист встретил их и провел в помещение. Хисако очутилась в кают‑компании. Занавески были опущены; на дальнем конце стола кают‑компании горели две лампы, направленные в ее сторону. Она смутно разглядела темный силуэт сидящего человека. Примерно в полуметре от другого конца стола она увидела перед собой приготовленный для нее стул. Сукре жестом приказал ей сесть, а сам подошел к темному, плохо различимому силуэту. Хисако сощурила глаза, пытаясь разглядеть фигуру напротив. Лампы на гибком шарнире светили ей прямо в лицо. Работающий в помещении кондиционер снова вызвал у нее дрожь, заставив пожалеть, что она не надела что‑нибудь более существенное, чем просто юката.
– Мисс Онода, – раздался из‑за ламп голос Сукре. Она заслонилась от света ладонью. – Jefe  хочет, чтобы вы что‑нибудь сыграли для него.
Она не пошевелилась. Воцарилась тишина. Наконец она спросила:
– И что же он хочет услышать?
Она видела, как Сукре наклонился к сидящему человеку, потом снова выпрямился:
– Что угодно, по вашему усмотрению.
Она подумала над его словами. Даже спросить, есть ли у нее выбор, казалось бессмысленным. Можно попросить, чтобы ей принесли ее ноты, и тем самым оттянуть время, но она не видела в этом особенного смысла. Лучше уж сделать то, что от нее хотят, чтобы поскорее вернуться к Филиппу и остальным. Гадать о том, кто сидит, спрятавшись за лампами, и почему он скрывает свое лицо, казалось также бессмысленным. Она вздохнула, открыла футляр, вынула виолончель и смычок и отложила футляр в сторону.
– Мне потребуется некоторое время, чтобы настроить ее, – сказала она, подгоняя штырь под свое невысокое сиденье, затем притянула виолончель к себе, почувствовала ее между коленей, прижалась к ней грудью и шеей.
– Пожалуйста, – сказал Сукре, и она провела смычком по струнам.
Струна «ля» немного спустилась; она подстроила ее в соответствии с остальными, закрыв глаза и прислушиваясь. Процесс настройки всегда вызывал у нее визуальную картинку: звуки мысленно представлялись ей в виде сплошной вибрирующей цветовой ленты; столб в воздухе, меняющий свою окраску, как масляное пятно на воде, но всегда цельный и плотный. Если какой‑то оттенок был размазан и вылезал за край, как цвет на плохо отпечатанной фотографии, его надо было сфокусировать, вернуть на место. Виолончель, передавая ей свою дрожь, пела; цветной столб перед ее глазами был яркий и четкий. Она проверила настройку, сыграв несколько этюдов, и убедилась, что ее пальцы не настолько потеряли гибкость, как она опасалась.
Она снова открыла глаза.
– Это… Тан Лой, «Прощальная песня», – объявила она лампам.
Никакой реакции. Это нельзя было считать классической музыкой, и она подумала, что, может быть, ее застенчивый захватчик будет возражать против современной пьесы, но сидящий за лампами jefe ничего не сказал. Возможно, ему нечего было сказать по незнанию, а может быть, он знал эту пьесу и был согласен с ее выбором; это была вещь в стиле «классического модерна», одно из мелодических сочинений fin de siecle , появившихся как реакция на математическую сухость атональной музыки.
Она склонилась к инструменту и с первым широким движением смычка медленно закрыла глаза; пьеса пела о пробуждении женщины и наступлении дня.
В техническом отношении это произведение было довольно непритязательным, но то эмоциональное содержание, которое требовало от исполнителя выжимать из музыки все, что она может дать, делало его трудным для исполнения, потому что тут легко было впасть в небрежность или, наоборот, в излишнюю вычурность. Хисако и сама не могла бы объяснить, почему выбрала именно эту пьесу; вот уже несколько месяцев, с того дня, как отправилась в путешествие, Хисако репетировала ее, и та богато и красиво звучала в сольном варианте, но то же самое можно было сказать и про другие пьесы, а в отношении этой она почему‑то все еще сомневалась, что выразила все, что в ней было заложено.
Она отбросила эти мысли, забыла о лампах и темном силуэте за ними, и о пистолете у Сукре на поясе, и о людях, попавших в ловушку и страдающих на «Надии», она просто играла, погружаясь в бархатные глубины надежды и грусти, о которых пела музыка.
Когда пьеса закончилась и последние звуки музыки растворились в воздухе, в ее пальцах, в старинном инструменте, она немного посидела с закрытыми глазами, все еще оставаясь в алой пещере сердечной тоски по утраченному счастью. Под закрытыми веками перед нею проплывали, пульсируя в такт толчкам ее крови, странные видения. Казалось, что музыка подчинила себе их движение, навязав им свою тему, и вот теперь они медленно высвобождались, возвращаясь в родной полухаос. Она следила за ними.
Хлоп– хлоп‑хлоп. Внезапный звук аплодисментов подействовал на нее как толчок. Она распахнула глаза. В лучах света промелькнули белые хлопающие ладоши, прежде чем скрыться во мраке. Фигура наклонилась в ту сторону, где стоял Сукре, и тот тоже захлопал. Сукре энергично закивал головой, взглядывая то на нее, то на человека, сидевшего рядом.
Хлоп– хлоп. Хлоп. Аплодисменты начали стихать, смолкли.
Хисако сидела и щурилась на свет.
Сукре наклонился к сидящему соседу.
– Великолепно! – сказал он, выпрямляясь.
– Благодарю вас.
Она расслабилась, позволила кончику смычка коснуться ковра. Потребует ли он еще?
Сукре склонился опять, затем сказал: – Сеньорита, отвернитесь, пожалуйста. Лицом туда.
Она оцепенела от неожиданности. Затем повернулась, неуклюже перетаскивая за собой виолончель, и, пересев по‑новому, стала глядеть на дверь, которая вела в коридор.
«Зачем? – подумала она. – Уж не затем ли, чтобы меня расстрелять? Неужели я играла для них, а затем покорно выполнила последнюю команду, которая позволит им с большей легкостью убить меня?» Краем глаза она уловила сзади яркую вспышку и окаменела.
– Все, – сказал Сукре. – Теперь обернитесь.
Она повернулась, не вставая, вместе с виолончелью. За лампами мерцал красный огонек зажженной сигары. В лучах света плавало облачко дыма, еще больше затрудняя видимость. Она почувствовала запах серы.
– Jefe хочет знать, о чем вы думали, когда играли эту пьесу, – проговорил Сукре.
Она задумалась, чувствуя, как наморщила лоб и как ее взгляд в поисках ответа устремился прочь от света во тьму.
– Я вспоминала о… о разлуке. О разлуке с Японией. О расставании… – Какое‑то мгновение она колебалась, но потом решила, что притворяться нет смысла. – Думала о расставании с теми, кто остался на корабле, на «Надии». – Она хотела сказать «с одним человеком», но что‑то удержало, прежде чем она успела это выговорить, хотя понимала, что Сукре все знает про Филиппа. «Даже такими мелкими, жалкими словесными уловками мы стараемся защитить тех, кого любим», – подумала она и взглянула на яркий свет. – Я думала о расставании с жизнью; что мне в последний раз выпала возможность сыграть на виолончели. – Она выпрямилась на своем стуле. – Вот о чем я думала.
Она услышала, как человек за лампами перевел дыхание. Возможно, он кивнул головой. Сукре подтащил стул и сел рядом с невидимкой.
– Jefe хочет знать, что ты думаешь о нас. Можно было подумать, что с ней говорит одна из ламп.
– О венсеристах?
– Si .
Она задумалась о том, как будет правильнее ответить на этот вопрос. Но ведь они догадаются, что она хотела ответить правильно, так какой же толк стараться? Она пожала плечами и опустила взгляд на виолончель, перебирая струны.
– Не знаю. Я не очень знаю, за что вы боретесь.
– За свободу жителей Панамы, – раздалось после небольшой паузы. – А в конечном счете и за Великую Колумбию. За то, чтобы обрезать те веревочки, за которые дергают янки.
– Ну что ж, возможно, это и хорошо, – сказала она, не поднимая взгляда. На другом конце стола стояла тишина. На мгновение ярко вспыхнул огонек сигары. – Я не политик, – сказала она. – Я – музыкант. Во всяком случае, это не моя борьба. Извините, – она подняла взгляд. – Просто мы все хотим выбраться отсюда живыми.
Огонек сигары склонился к Сукре. Она услышала низкий голос, мутноватый, как будто впитавший, проходя к ней через облако голубого дыма, и некоторые его особенности.
– Но ведь янки заставили вас открыть вашу страну, не так ли? В тысяча восемьсот пятьдесят четвертом американский флот заставил вас начать торговать. – Она скорее почувствовала, что Сукре ближе наклонился к говорящему человеку, снова услышала его бормотание. – А затем, неполных сто лет спустя, они сбросили на вас атомную бомбу.
Сигарный огонек сместился вбок, она с трудом различала его в лучах левой лампы и представила себе невидимо сидящего в кресле человека, одной рукой облокотившегося на подлокотник.
– Ну? – спросил Сукре.
– Да, все так и было, – сказала она. – Мы… – Она с трудом подбирала слова, чтобы описать полтора столетия беспримерно радикальных перемен, которые пережила за это время Япония. – В нашей изоляции была сила, но так не могло продолжаться вечно. Когда нас… вынудили измениться, мы изменились и нашли новые силы… или новую форму прежних. Мы перестарались; мы хотели стать похожими на другие народы; вести себя так же, как они. Мы разгромили Китай и Россию, и мир был поражен этим и поражен тем, как мы хорошо обходились с пленными… затем мы стали… наверное, слишком заносчивы и решили, что можем потягаться с Америкой и вести себя… с иностранными дьяволами так, словно не считаем их за людей. В ответ к нам стали относиться точно так же. Они были не правы, но и мы тоже. Потом у нас началось процветание. Нам есть о чем скорбеть, но… – Она опять вздохнула, посмотрела на струны, расположила на них пальцы, представляя, что берет аккорд. – … Нам не приходится жаловаться.
По– прежнему горели ослепительные лампы, огонек сигары снова переместился в центр и опять ярко разгорелся.
– Ты думаешь, люди на том судне на нашей стороне? – спросил Сукре после паузы.
– Они хотят жить, – ответила Хисако. – Может быть, кто‑то желает вам успеха, а кто‑то – нет. Но все хотят жить. Это сильнее.
Звук, который больше всего походил на «хм‑м». Между двумя конусами света белым парусом возникло облачко дыма и медленным потоком поплыло через стол.
– Ты будешь играть в Америке? – спросил Сукре.
– Я обещала подумать об этом после Европы.
Она не могла знать, насколько хорошо понимает ее человек, сидящий за лампами, но не выбирала слов попонятней.
– Ты будешь играть для янки? – спросил Сукре; по его голосу слышно было, что ему это показалось забавным.
– Я бы поклялась, что не буду, если бы знала, что для вас это имеет значение.
Сидящих на том конце стола это явно развеселило. Снова тихое бормотание.
– Мы не требуем этого, – со смехом заявил Сукре.
– А чего же вы хотите?
Сукре подождал, что скажет низкий голос, затем сообщил:
– Мы хотим, чтобы вы сыграли еще что… Свет мигнул и потух; некий звук на судне, которого из‑за его постоянного присутствия никто уже не замечал, изменился и с воем затих. Лампы на какой‑то момент тускло вспыхнули и медленно угасли. Нить накаливания стала сначала желтой, потом оранжевой и наконец красной, как огонек сигары. Все потухло.
В углах каюты включилось аварийное освещение, залив кают‑компанию мертвенным неоновым светом.
Она увидела перед собой человека в оливковой полевой форме; квадратные плечи, квадратное лицо. В первый миг ей показалось, что он лысый, затем она разглядела светлый ежик волос. Его глаза поблескивали голубизной. Она увидела, как Сукре быстро встал. За спиной у нее послышался шум, и открылась дверь. Голос сзади сказал:
– Jefe… 
И на этом умолк.
Замершая сцена казалась картонной, лишенной всяких цветов – почти монохромной. Сукре неуверенно шагнул к ней. Человек, держащий сигару, поднес ее к узкому рту с узкой полоской усов, отблеск красного огонька вернул его лицу румянец.
За ее спиной кто‑то прочистил горло:
– Jefe? 
Jefe пристально смотрел на Хисако. Загудел низкий голос:
– Сукре, проверьте машинное отделение. Если там кто‑то… допустил ошибку с генератором… я хочу видеть этого человека.
Сукре кивнул и торопливо вышел. Человек, стоявший в дверях, очевидно, все еще был там; она увидела, как jefe устремил туда взгляд поверх ее головы, слегка приподняв брови, и чуть заметно кивнул.
– Si, – прозвучал голос.
Дверь закрылась, и она поняла, что осталась одна – наедине с jefe. 
Белобрысый вздохнул и посмотрел на кончик своей сигары. Затем стряхнул сантиметра два пепла в стоящую на столе пепельницу.
– Гавана, – сказал он, приподняв сигару. Он снова внимательно посмотрел на кончик. – О качестве сигары можно судить… м‑м‑м, по листьям… но также и по тому, сколько пепла она выдерживает. – Несколько секунд он вращал сигару в пальцах. – Скручено между бедрами сеньорит, – улыбнулся он ей и затянулся.
Он опустил руку к поясу, достал автоматический пистолет, бережно положил его на стол рядом с пепельницей и взглянул на Хисако:
– Не пугайтесь, мэм!
Он дотронулся до пистолета и, любуясь, провел ладонью по стволу, по рукоятке. Руки у него были широкие, с крупными пальцами, но к пистолету он прикасался с нежностью.
– Кольт тысяча девятьсот одиннадцать А‑один, – сказал он, и густой бас наполнил все помещение. Она представила осевшую в его легких никотиновую смолу; огрубевшие от курения голосовые связки. Виолончель, казалось, почувствовала его голос и отозвалась.
Большие руки снова погладили пистолет.
– Отличная штука, несмотря на почтенный возраст. Это модель семьдесят третьего года. – Он поднял на нее глаза. – Хотя, наверное, ваша виолончель постарше.
Она сглотнула.
– Да. На два с половиной столетия.
– Вот как? – Ему это, похоже, показалось забавным, и он поудобнее развалился в кресле. – Неужели ей так много лет, а?
Он молча покивал. Табачный дым рваной лентой поднимался к потолку.
Ей хотелось спросить, умрет ли она теперь, после того как увидела его, станет ли это для нее смертным приговором, а свет – ее палачом, но не смогла. Кусая губы, снова перевела взгляд на струны виолончели. Попыталась взять беззвучный аккорд, но не смогла: пальцы слишком тряслись.
– Вы действительно очень хорошо играете, мисс Онода.
От низкого голоса она вздрогнула, этот звук словно бы отозвался в ее дрожащих пальцах.
– Спасибо, – ответила она шепотом.
– Мэм, – заговорил он спокойным голосом. Она не поднимала глаз, но чувствовала, что он наклонился поближе. – Я не хочу, чтобы вы волновались. Я не планировал, чтобы вы увидели меня, но раз уж так случилось, из этого следует только то, что вы не сможете вернуться к остальным, пока мы не завершим свои дела.
Его локти стояли на столе, между лампами, нависнув над пепельницей и пистолетом. Его глаза были скрыты за пеленой дыма.
– Пожалуйста, не надо волноваться. Хорошо?
– О, – выговорила она, – прекрасно. Не надо – так не буду.
Он хохотнул.
– Черт возьми! Сукре мне говорил, что вы крутая. Теперь я понимаю, в каком смысле. – Он опять хохотнул.
Кресло заскрипело, он переменил позу, откинувшись на спинку.
– Но мне, знаете ли, любопытно узнать ваше мнение о том, что здесь происходит. Отчего‑то мне кажется, что у вас могут быть самые неожиданные мысли на этот счет.
– Ничего такого, о чем стоило бы говорить. Дрожь у нее в пальцах утихла. Она смогла поставить аккорд.
– И все‑таки я хотел бы это услышать. Она пожала плечами. Переход от одного аккорда к другому; переход делается вот так.
– Ну а если я вам скажу, что любые ваши слова ничего для меня не изменят? – Голос, казалось, стал немного громче, словно хотел до нее дотянуться. – Моя работа, мэм, предугадывать чужие мысли, и я серьезно полагал, что уже предугадал ваши, так что почему бы вам… – (Она услышала, как он затянулся, могла увидеть, как замерцал огонек сигары.) – … Одним словом, скажите уж, что вы думаете, и дело с концом. – Он жестикулировал рукой, в которой была сигара, однако не отводил ее слишком далеко от лежащего перед ним пистолета. – Вряд ли то, что вы скажете, окажется хуже, чем то, что я предполагаю о ваших мыслях.
Ах, сколько же их было, ушедших покорно, бессильно! «Теперь и я уже мертва», – подумала она. Ну что ж: чему быть, того не миновать!
Она взглянула ему в глаза, уронила с одной стороны смычок, с другой осторожно опустила на ковер виолончель и сложила руки на коленях.
– Вы американец, – сказала она.
Никакой реакции. Застигнутый светом собеседник оставался неподвижен, как фотографический снимок.
– Вы здесь ради самолета и конгрессменов. Я никак не могла понять, зачем венсеристам понадобилось сбивать этот самолет; это же безумие, весь мир их осудит. Это даст американскому флоту повод для ответных действий, направить против венсеристов морскую пехоту. Им самим от этого не будет никакой пользы. А как для вас?… Для ЦРУ?… Для вас такая жертва была бы оправданной.
Ну вот, все сказано. Когда она произносила эти слова, у нее все пересохло во рту, но, высказанные, они распустились в холодном дымном воздухе каюты, как цветы.
– Вы сумели всех нас одурачить, – добавила она, еще пытаясь спасти остальных. – Никто не мог и представить себе, что вы собьете собственный самолет. Вы одурачили Стива Оррика – молодого человека, которого ваши люди закидали гранатами.
– О да, жаль, конечно. – Белобрысый, казалось, был искренне огорчен. – Парнишка подавал надежды; он считал, что его поступок принесет пользу Америке. Не его вина, что так вышло. – Jefe пожал плечами, они, как огромная волна, поднялись и опустились. – Непредвиденная случайность. Всего не предусмотришь.
– А как же люди на самолете?
Он долго глядел на нее, потом медленно кивнул.
– Что ж, мисс Онода, – сказал он, проведя рукою с зажатой сигарой по коротко остриженным волосам, массируя череп, – существует давняя и почтенная традиция сбивать гражданские самолеты. Взять хоть Израиль в… в начале семидесятых, насколько я помню; этот египетский самолет над Синаем. «Кей‑эй‑эл ноль‑ноль‑семь» завалили русские над Сахалином, а мы сбили аэробус над Персидским заливом в восемьдесят восьмом. Во время натовских учений, тоже в семидесятых, случайно подстрелили итальянский лайнер – скорее всего, натовской же ракетой… ну, не говоря уж о бомбах, подложенных террористами. – Он пожал плечами. – Бывает, ничего не поделаешь.
Хисако опять опустила глаза.
– Однажды я видела плакат, по телевизору, – сказала она, – передача была из Англии много лет назад, снимали за оградой американской ракетной базы. На плакате было написано: «Заберите у мальчиков эти игрушки».
Он засмеялся:
– Так вот как вы себе это представляете, мисс Онода? Во всем виноваты мужчины? Так просто?
Она пожала плечами:
– К слову вспомнилось. Он снова рассмеялся.
– Черт возьми! Надеюсь, мисс Онода, мы еще пробудем здесь какое‑то время; хотелось бы с вами еще поговорить. – Он погладил пистолет, стряхнул сигару о край пепельницы, но пепел так и не упал. – И надеюсь, вы сыграете для меня еще раз.
Она на мгновение задумалась, потом наклонилась, подняла с ковра смычок, взяла его обеими руками за концы и (думая: «Это глупо! Зачем я это делаю?») переломила пополам. Дерево раскололось с треском, напоминающим ружейный выстрел. Конский волос продолжал соединять обломки.
Она швырнула ему сломанный смычок через стол. Он скользнул по столу и остановился между потухшими лампами, стукнувшись о пистолет и пепельницу, над которыми уже нависли его руки.
Несколько мгновений он смотрел на сломанный смычок, потом медленно взял его рукой, которая в первый миг потянулась за кольтом, и, подняв за обломанный конец, покачал в воздухе другим, повисшим на конском волосе. – Хм‑м‑м, – сказал он.
Дверь у нее за спиной открылась. Вошел один из бойцов. Бросив в ее сторону мимолетный взгляд, он поспешил к дальнему концу стола, затем наклонился и начал что‑то говорить белокурому начальнику. Она уловила вполне достаточно: aeroplano и тапапа .
Он встал и взял со стола кольт.
Она смотрела на пистолет. «Я не знаю, – сказала она самой себе совершенно спокойно, – как мне приготовиться? Как вообще к этому готовятся? Когда это произойдет, ты все равно уже ничего не узнаешь. Спросить предков».
Белокурый jefe, высокий, почти двухметрового роста, шепнул что‑то солдату, который принес ему сообщение. Шум, доходящий до комнаты, изменился, усилился, снова послышалось гудение. Лампочки на столе включились, выключились, затем включились снова, брызнув ослепительным светом, разговаривающие мужчины превратились для нее в два силуэта. Она подождала, прислушиваясь, о чем еще они будут шептаться; она упустила возможность захватить их врасплох в тот момент, когда неожиданно включился свет. Как всегда, момент был упущен.
Боевик кивнул и полез в карман. Он подошел к ней сзади, в то время как jefe улыбался свысока, попыхивая сигарой. Он взял футляр от виолончели, который стоял прислоненный к одной из переборок.
Боец за ее спиной взял ее запястья, надел на них что‑то маленькое и жесткое и туго затянул.
Белобрысый поднял с пола виолончель и бережно уложил в футляр.
– Отправьте мисс Онода обратно на ее судно, понятно? – сказал он.
Боец рывком поднял ее на ноги. Jefe быстро кивнул белокурым ежиком.
– Дендридж, – сказал он ей, – Эрл Дендридж. – Он вручил футляр с виолончелью боевику. – Был очень рад познакомиться с вами, мисс Онода. Доброго вам пути и благополучного возвращения.
Она убила человека, это случилось в аэропорту.
После того как она потерпела фиаско с американским турне, а затем несколько дней проплакала дома у матери, не выходя на улицу, не пожелав даже встретиться ни с кем из старых друзей, она уехала обратно в Токио, сняла со счета свои сбережения и, решив устроить себе каникулы, отправилась путешествовать по всей стране на автобусах, поездах или паромах, останавливаясь по возможности в рёканах. Странствия подействовали на нее успокоительно; тут, на земле, все утешало, потому что все обладало массой и текстурой, все мерилось простой мерой, расстоянием от точки до точки. Размеренный и спокойный уклад японских гостиниц, где все шло по заведенному веками порядку, подарил ей умиротворение.
Тело упало на грязную затоптанную траву, глаза все еще смотрели удивленно, в то время как ноги судорожно дергались и звенел пронзительный крик, заглушаемый ревом приземляющегося реактивного самолета. Его ноги дернулись в последний раз.
В Киото она поехала на Синкансэн, наблюдая, как море и земля со свистом проносятся мимо пулей несущегося на юго‑запад по стальным рельсам поезда. Она побывала в этом древнем городе как туристка, неспешно бродила по запутанным улочкам, посещала храмы и усыпальницы. В горах, у храма Нандзэндзи, всласть посидела у водопада, к которому ее вывел сложенный из красного кирпича акведук. В Киёмид‑зу полюбовалась видом с деревянной веранды на вершине утеса и так долго простояла у перил, глядя на раскинувшийся внизу простор, что обеспокоенный экскурсовод храма подошел к ней и спросил, все ли в порядке. Она очень смутилась и быстро ушла. Она съездила в Кинкакудзи, как затем, чтобы увидеть источник вдохновения для «Золотого храма» Мисимы, так и ради самого храма. Рёандзи показался ей слишком шумным и многолюдным; она уехала, так и не посетив знаменитый сад камней. Тодайдзи Главная достопримечательность – 16‑метровая бронзовая статуя Будды Вайрочана (Будда Великое Солнце) подавил ее своей монументальностью; не дойдя до него, она повернула обратно, чувствуя себя слабой и глупой. Вместо осмотра она купила почтовую открытку с изображением огромного бронзового Будды и послала ее матери.
Она ткнула его в горло напряженными пальцами, поддавшись внезапному приступу безумной, нечеловеческой ярости; она обрушилась на него, как таран, вложив в этот рывок всю силу своей фрустрации. Он выронил дубинку. Его глаза побелели.
В Тобе она наблюдала за ныряльщицами. Они все еще иногда ныряли за жемчугом, хотя чаще добывали со дна морские водоросли. Искусственно выращенный жемчуг оказался дешевле и проще в добыче. Она провела на скалах целый день, наблюдая, как женщины в темных костюмах поднимаются на поверхность со своими корзинками, затем вновь ныряют, оставаясь под водой несколько минут. Всплывая на поверхность, они издавали странный свистящий звук, тональность которого она, сколько ни вслушивалась, никак не могла определить.
Он боролся; защитные доспехи покрывали его тело жесткой броней, а маска противогаза на лице делала похожим на насекомое. Их окутывали клубы оранжевого дыма. Обмотанная вокруг рта мокрая тряпка лучше защищала ее от дыма, чем от слезоточивого газа. Впереди, метрах в десяти отсюда, по студенческим головам мерно молотили, словно цепами, полицейские дубинки. Под напором орущей, спрессованной толпы они не удержались на ногах и упали оба на колени. Сквозь одежду она чувствовала влажность земли. Полицейский опустил руку вниз. Она подумала, что он хочет опереться, но он нащупывал на земле дубинку. Он размахнулся и ударил; защитный шлем выдержал удар, она упала на мокрую траву; тут кто‑то наступил ей на руку, и пальцы пронзила острая боль. Снова замах дубинки – но она увернулась, и дубинка ударилась о землю. Голова гудела от боли, отдавленная рука горячо пульсировала; эти ощущения переполняли ее, затмевали прочие чувства. Задыхаясь от ярости, она приподнялась и сквозь слезы и клубящийся оранжевый дым увидела открытое горло полицейского, вновь замахнувшегося на нее дубинкой.
Затем – Хиросима. Обнаженный каркас купола и пустые глазницы окон Промышленной палаты. Она обошла музей, читая английские надписи, и, не веря своим глазам, поражалась убожеству мемориала. Оплавленные камни и побелевший бетонный остов памятных руин гораздо больше говорили уму и сердцу.
Она долго стояла на берегу реки, спиной к Парку мира, глядя, как ее тень, все удлиняясь, колышется на серо‑бурой воде, в то время как в небе разгорался багровый закат, и чувствуя, как по щекам текут слезы.
Это слишком, лучше отвернуться.
Сев опять в поезд, она проехала Китакюсю, куда должны были сбросить вторую бомбу, если бы не плохая видимость. А так второй удар приняли на себя густо населенные холмы Нагасаки. Стоящий здесь памятник, огромную человеческую фигуру, установленную в эпицентре взрыва, она нашла более соответствующей событию; то, что пришлось испытать этим двум городам, сегодня опять многолюдным и полным кипучей жизни, не могла передать никакая абстракция.
Цепь демонстрантов двигалась стеной; народ пел и кричал, голоса звучали глухо из‑под мокрых повязок, которые закрывали нос и рот и хоть как‑то защищали от слезоточивого газа. Она забыла запастись защитными очками, а на ее шлеме не было прозрачного щитка. Ее руки, сцепленные с руками других студентов, были зажаты с обеих сторон. Ей было хорошо; немного страшно, но зато она чувствовала душевный подъем, она шла вместе с другими, как член команды, у них была общая цель, это возвышало и придавало сил. Спереди послышались крики. Там, преграждая путь, поднялся частокол дубинок. Они ринулись в атаку, прорвали цепь, та не выдержала; первые ряды были опрокинуты, что‑то обрушилось на ее шлем, когда она споткнулась, налетев на упавших людей, успев заметить полицейских в защитных доспехах, их забрала сверкали в лучах заходящего солнца. Ее руки вырвались из рук стоявших по бокам юношей, а оранжевый дым окутал ее как густой туман. Из облака оранжевого дыма задом наперед вылетел отброшенный ударом полицейский и врезался в нее. Потеряв равновесие, они оба взмахнули руками, пытаясь устоять на ногах, и она заметила, что на правой руке у него нет перчатки, а кожаный шнурок, на котором висела дубинка, соскальзывает с его запястья. Обернувшись, он успел подхватить свою дубинку и ткнуть ей в лицо. Она услышала хруст и почувствовала привкус крови. Отшатнулась и нырнула вправо, ожидая следующего удара и ничего не видя перед собой, затем рванулась вперед и сцепилась с полицейским.
(На пароме из Кагосимы к вулкану Сакурад‑зима она поела сацума дзира. В тот вечер над городом просыпался пепел, и, почувствовав, как он забивается в волосы, ощутив резь в глазах, она поняла, что жители Кагосимы и в самом деле всегда ходят с зонтиком. Раньше она думала, что это просто шутка.
У горячего источника Ибусуки она увидела, как принимают песчаные ванны; люди лежали на пляже, улыбаясь и болтая, а их засыпали горячим черным песком. Они лежали на самом берегу, как спеленутые в темные свивальники младенцы, потомство странного бога, получеловека‑получерепахи, народившееся в черных песках.)
Оранжевый дым и едкая вонь слезоточивого газа. Оранжевый дым шел от них, от полицейских, это они напустили слезоточивый газ. Воздух превратился в густую удушающую смесь, и солнце пробивалось сквозь столбы дыма, которые, змеясь, поднимались по периметру демонстрации от горящих автомобильных покрышек. Высокие облака довершали набор фильтров. Организаторы протеста в ярких куртках и со значками на защитных шлемах что‑то кричали в мегафоны, их голоса периодически тонули в реве авиационных двигателей. От ограды аэропорта на толпу демонстрантов угрожающе наплывали ряды полицейских, как темные волны, которые ходят по высокой траве и зарослям тростника, как овеществленный в плотную материю ветер. Тяжелые водометные пушки сгрудились вместе с того боку, где почва была достаточно твердой, чтобы выдержать вес грузовиков. Поступил сигнал двинуться вперед, и студенты, подбадривая себя возгласами, сцепив руки, с полощущимися на ветру флагами и транспарантами зашагали вперед сомкнутыми рядами, скандируя лозунги. По их головам проносились тени от самолетов.
(На курорте Бэппу она купалась в горячей голубой воде. Купальни находились на склоне горы в огромном, как авиационный ангар, вычурном павильоне, где среди деревьев и папоротников стояла золотая статуя Будды, с потолочных балок свешивались тысячи разноцветных шариков наподобие рождественских украшений гайдзинов, а в воздухе носился слабый запах серы. Оттуда она вернулась на побережье Японского моря, держа путь через Хаги и Тоттори, и Цурагу, и Канадзаву. Она заехала посмотреть Замок Ворон, зловеще черневший на могучем каменном основании. Она набралась смелости и посетила институт Судзуки неподалеку от Мацумото, поговорила с учителями и посмотрела, как детишки играют на музыкальных инструментах. Это посещение расстроило ее: насколько лучше она играла бы сейчас, если бы начала учиться пораньше да еще с помощью этого чудесного метода! По сравнению с этими детишками она отстала на годы, хотя в каком‑то смысле намного их опередила.
Откладывая возвращение в Токио, она курсировала на ближних подступах: по мере того как деньги ее постепенно таяли, она сначала вернулась к пяти озерам Фудзи, затем поехала на полуостров Идзу, затем на пароме в Тиба. В конце концов, она рассердилась на себя, поняв, что кружит на месте, и вернулась в столицу. По дороге она проезжала мимо Нариты. Там проходила демонстрация протеста против расширения аэропорта.
Когда она воротилась в город, оркестр все еще продолжал зарубежное турне. Дома ее ждало несколько сообщений и писем: первые с вежливой просьбой, а последние – уже с настоятельным требованием связаться с коммерческим директором оркестра, который остался в городе. Не обращая на них внимания, она пошла в бар рядом со станцией Акасака‑мицукэ, где встретилась со старыми друзьями студенческих лет. Они собирались пойти в воскресенье на демонстрацию, протестовать против расширения аэропорта. Она спросила, нельзя ли и ей присоединиться.)
Я поплачусь за это, думала она, когда глаза полицейского закрылись и все вокруг заволокло оранжевым туманом. Я поплачусь за это.
Руки болели. Шмыгая носом, она втянула капающую из носа кровь.
Ее накрыло чем‑то хлопающим на ветру, она с трудом выбралась из‑под упавшего транспаранта. Мимо снова двигался поток людей, но уже в обратном направлении. Пары слезоточивого газа сгустились; как будто миллионы маленьких иголочек впивались в глаза, царапали нос и глотку. Слезы заливали глаза. Транспарант, накрывший полицейского, трепетал на оранжевом ветру. Она повернулась и побежала с разгоняемой демонстрацией.
Хисако сидела посредине катамарана, в ногах у нее лежал футляр с виолончелью. Подвесной мотор работал на холостых оборотах. Она чувствовала на себе пристальный взгляд сидящего на корме солдата, который сверлил ее маленькими глазками, но, отвернувшись, изучала гряду зеленых холмов, протянувшуюся вдали на западном берегу.
Наверху трапа появился Сукре и быстро сбежал по ступенькам. Широко ухмыляясь, он залез в надувную лодку. Наклонился и хлестнул Хисако по щеке, так что у нее клацнули зубы и она чуть было не вывалилась за борт, затем, смеясь, уселся на носу и приказал солдату направляться обратно на «Надию».
Голова гудела, в ушах звенело. Она ощутила во рту привкус крови. Лодка задрала нос и, подпрыгивая, помчалась по блестящей поверхности озера. Ее укачало, и даже когда они причалили к судну, ей все еще было немного дурно. Она неуверенно вылезла из катамарана на понтон «Надии», Сукре поддержал ее под локоть. От наручников онемели руки. Сукре сказал что‑то солдату, потом ударил ее в живот. У нее перехватило дыхание, колени подломились, и она упала на деревянный помост. Сукре схватил ее сзади, а второй боевик в это время заклеил ей рот широкой полосой черной клейкой ленты.
Потом ее, избитую, полуоглушенную, напуганную, что сейчас ее вырвет, что они ее утопят, втащили, подталкивая сзади, по трапу на главную палубу. Она бросила прощальный взгляд на футляр с виолончелью, который остался на дне катамарана.
Сукре и сопровождавший его боевик встретили еще одного боевика у дверей в салон «Надии». Сукре открыл дверь. Она увидела Филиппа и остальных пленников. Заметила на его лице выражение облегчения. Закрыла глаза и потрясла головой.
Ее ввели в салон. Затем Сукре подошел к миссис Блевинс, взял ее под локоть, а заодно прихватил и Мари Булар. Он подтащил их к бару и, так же как и всем мужчинам, связал руки.
Никто в помещении не разговаривал. Сукре поставил обеих женщин на колени перед стойкой бара, словно перед алтарем. А в дальнем конце комнаты тремя кружками, лицом наружу, стояли на коленях корейцы, североафриканцы и остатки команды; по‑видимому, они были связаны друг с другом. Один из лжевенсеристов заканчивал связывать корейцев, которые составляли самую большую из трех групп. Люди испуганными глазами следили за происходящим. Сукре о чем‑то переговорил с боевиком, который стоял за стойкой бара за крупнокалиберным пулеметом, затем подошел к самому большому кружку и похлопал по плечу боевика, который только что закончил связывать пленников. Теперь Хисако следила за происходящим; глаза ее были широко раскрыты от боли и ужаса, ее мутило, желудок сводило болью от полученного удара. Она увидела, как Сукре делает вид, что проверяет, как связаны люди в дальнем кругу. Увидела, как он вынул гранату, хотя, казалось, больше никто этого не заметил. Увидела, как он пошел ко второй группе. Боевик за ее спиной сильнее стиснул ее связанные руки.
Кто– то из первого круга, очевидно, что‑то почувствовал. Он выкрикнул несколько слов по‑корейски и завизжал; в отчаянной попытке встать с полу он даже приподнял за собой соседей по связанному кружку, а остальные смотрели на это, ничего не понимая. Сукре подскочил ко второму кругу, бросил в середину гранату, потом повторил то же самое с последним, после чего отбежал к двери. Кают‑компания наполнилась воплями. Сукре вместе с боевиком, только что связывавшим пленников, нырнул за диванчик. Другой, который держал Хисако, отодвинулся в сторонку, укрывшись за дверью. Пулеметчик нырнул под стойку бара.
Взрыв был более приглушенным, чем в тот раз, когда с боевиками сражался Оррик. Хисако наблюдала за происходящим. В момент взрыва ее глаза на мгновение закрылись, но она видела, как круг людей приподнялся, видела, как на другом конце взорвалось красное облако. Второй круг почти успел подняться с колен; некоторых ранило осколками от первого взрыва, однако почти все стояли. Ее взгляд упал на Леккаса, который что‑то кричал остальным и вслепую нашаривал ботинком гранату у себя за спиной, чтобы пинком отшвырнуть ее. Не успел грохот первого взрыва смениться криками и стонами раненых первой группы, как взорвалась вторая граната, расшвыривая по салону людей и оторванные ноги. С потолка посыпались клочья кровавого мяса, что‑то просвистело у нее мимо левого уха. Люди в третьей группе почти все успели вскочить; грянувший взрыв срезал им ноги, как косой.
Заработал крупнокалиберный пулемет; Сукре и боевик, который связывал пленников, вынырнули из‑за двери и тоже начали стрелять. Боевик, державший Хисако, протолкнул ее вперед и начал стрелять из своего «узи»; трескучий, сверлящий звук раздавался у самой ее головы.
Филипп, Брукман, Эндо и Блевинс пытались встать на ноги. Мари Булар и миссис Блевинс стояли на коленях и дрожали так, как будто их сотрясал самый звук выстрелов. Миссис Блевинс пыталась оглянуться назад, чтобы увидеть мужа. Мандамуса Хисако увидеть не смогла. Весь салон плавал в густом дыму, как в тумане.
Увидев, что офицеры встают, Сукре, не снимая пальца с курка, повернул ствол к ним. Брукмана отбросило назад, словно отдернуло тросом; Филиппу разворотило живот, и он сложился пополам. Она закрыла глаза.
Она открыла глаза снова, когда сквозь звук стрельбы услышала, как закричала миссис Блевинс. Женщина метнулась сквозь ряд поваленных стульев к своему мужу; он лежал на боку, его рубашка была пропитана кровью. Она так и упала на него. Сукре продолжал стрелять, блузка миссис Блевинс прорвалась в четырех или пяти местах. Одновременно с нею вскочила и Мари Булар и бросилась на Сукре; боевик, державший Хисако, повел стволом «узи» чуть‑чуть в сторону, и женщина упала в грохоте и облаке дыма.
Они покончили со всеми мужчинами. Господин Мандамус чудом остался невредим и протестовал до последнего, пока Сукре не заставил его замолчать одним выстрелом из своего пистолета. Солдаты решили, что обе другие женщины мертвы. Они бросили Хисако на пол и сорвали с нее юкату.
Они собирались изнасиловать ее тут же, но вместо этого потащили за ноги по коридору в телевизионную каюту: в салоне было не продохнуть от удушливого едкого дыма.

Форс‑мажор 

Глава 9
АГУАСЕРОС

Ее пальцы начинали болеть от каждого прикосновения к виолончели.
Прежде чем разойтись, демонстранты собрались вместе, чтобы проверить, кто арестован или ранен. Один из студентов вызвался отправиться с группой, которая должна была проводить полицейские автобусы до города и выяснить, что случилось с теми, кого они недосчитались. Остальные должны были вернуться на машинах и нанятых микроавтобусах.
Она обнаружила, что без всякого труда может хранить молчание; никто даже не заметил пережитого ею потрясения. Все остальные испытывали воодушевление, радуясь, что отделались всего лишь красными глазами да сопливыми носами. Они болтали, вновь переживая и пересказывая случившееся. Похоже, никто ничего не слышал про мертвого полицейского.
Они пошли в тот же бар, в котором встретились в прошлый раз. Она зашла в туалет, где ее вырвало.
По телевизору показывали новости; столкновение около аэропорта было главной новостью, сенсацией – убитый полицейский. Мнения студенческой компании разделились; одни сами пострадали от дубинок или знали людей, которым во время беспорядков в университете, на демонстрациях в аэропорту или на митингах против вьетнамской войны полицейские сломали руки, эти цедили сквозь зубы, что полицейский, скорее всего, получил по заслугам, а возможно, это вообще было делом рук другого полицейского, который в разгар боя свел с ним старые счеты… другие, подобно Хисако, отмалчивались.
Она ушла как можно раньше, кашляя и ссылаясь на головную боль. Дома она сидела в темноте, уставившись на прихотливые отсветы городских огней, просачивающиеся на стены и потолок сквозь оконные жалюзи. Она все еще смотрела на белые и оранжевые полосы, когда те начали постепенно бледнеть в предрассветном полумраке наступающего дня.
Она не знала что делать: признаться, сбежать или просто притвориться, будто ничего не произошло…
Она не знала, что заставило ее сделать это. Гнев и боль, возможно, но что в этом особенного? Наверное, там были сотни людей, еще более разгневанных и больнее побитых, чем она. Однако они никого не убили.
Что же в ней есть такое, что толкнуло ее на это? Обыкновенно она не проявляла склонности к насилию; иногда ее обвиняли в том, что она бросается в музыку, точно в сражение, что ее смычок и пальцы чересчур агрессивны, но ведь это (она засунула руки под мышки и уставилась на серый рассвет) все‑таки не убийство. 
Она все еще не могла поверить, что сделала это, но память, живая и кровоточащая, как привкус и запах газа, говорила иное. Память засела не только в мозгу, но даже в костях и в пальцах. Пальцы помнили, как хрустнуло под ними, когда они вонзились в горло; пальцы вновь начинали болеть при одном воспоминании о том, как они прогнулись от удара, наткнувшись на чужую кость. Она скорчилась, охватив руками колени и уронив голову; она рыдала, уткнувшись в джинсы и вдавливая пальцы в тело с такой силой, точно хотела их сломать.
На следующую ночь ей тоже не удалось уснуть, и она до рассвета бродила по городу: по трущобам Мыльного квартала, мимо тихих парков, по переулкам, где из забегаловок неслись такие звуки, как будто кто‑то трясет гулкую коробку, набитую миллионом тоненьких гвоздиков, а из караоке‑баров разносилось нестройное пение подгулявших бизнесменов; по улицам, где в ярко освещенных витринах красовались европейские гипсовые манекены, наряженные в платья за миллион йен, а электронные компании демонстрировали свои последние новинки, похожие на сверкающие ювелирные изделия, и по окраинам, где теснились темные домишки, а единственными звуками были отдаленный гул города да где‑то далеко – визг отходящих поездов.
На другой день ей удалось забыться тревожным, прерывистым сном; она резко просыпалась в полной уверенности, что секунду назад стихли отзвуки какого‑то грозного звука и ее разбудил чудовищный взрыв, волны которого едва замерли. Один раз ее пробудило маленькое землетрясение, отозвавшееся в квартире слабой дрожью, само по себе неприметное. До этого она никогда не обращала внимания на землетрясения, но сейчас встревожилась, воображая, что эта встряска была лишь прелюдией большой катастрофы, что следующий удар сметет с лица земли весь Токио, разрушит ее дом, и она погибнет под завалами, многотонные обломки рухнут на нее, раздавят, как насекомое, раздробят кости, и она умрет, не успев позвать на помощь.
Она встала и опять пошла бродить по улицам.
А когда она бралась за виолончель, начинали болеть пальцы. Левая рука, которую ей отдавили, только слегка побаливала, а вот в правой, которая должна была держать смычок, боль была нестерпимая. Ощущение было такое, словно там переломаны все кости и, как только она принимается водить смычком, они, едва зажив, ломаются снова. Она все время роняла смычок. В конце концов, она бросила эти попытки. Она гуляла, сидела в квартире, почти ничего не ела, пыталась уснуть, но не могла, потом вдруг засыпала и с трудом выкарабкивалась из снов, полных жестокости и боли, она ждала, что вот‑вот за ней явится полиция. Но никто так и не явился.
Впоследствии она как ни старалась, так и не сумела хорошенько вспомнить, каким образом очутилась в больнице. Оркестр вернулся, вернулись и те две девушки, с которыми она делила квартирку, но она этого почти не заметила. К этому времени она уже втянулась в распорядок, в который девушки никак не вписывались. Она без часов знала, когда пришло время ложиться, пытаясь уснуть, когда пора отправляться бродить по улицам, когда надо сесть и пытаться играть на виолончели, чтобы заболели пальцы (иногда ей бывало достаточно только подумать о том, чтобы поиграть на виолончели, как пальцы уже начинали болеть), когда надо поесть из холодной жестяной банки, когда просто сесть и сидеть в мучительном ожидании того, чтобы ее наконец сморило, заранее зная, что грезы и страхи будут прогонять сон, а усталость помешает проснуться.
Девушки пробовали поговорить с ней (она помнит, как они показывали ей фотографии, привезенные из турне, – яркие, красочные; но ей все улыбки казались искусственно намалеванными, и она никак не могла понять, зачем ей суют под нос эти унылые фальшивки, на которые стыдно смотреть). Потом как‑то приходил один из менеджеров оркестра, но скоро ушел, потом пришел кто‑то другой, очень спокойный и очень профессиональный, она поверила ему и попыталась поговорить с ним, а на следующий день пришли двое настоящих, в белых халатах, и как ни в чем не бывало, просто взяли и забрали ее. Ее сожительницы были тут же, они думали, что она захочет взять с собой виолончель, но она наотрез отказалась и не позволила этого сделать, устроила им скандал, и непосредственный источник ее страданий остался дома.
Больница находилась в холмах рядом с Уэно‑гарой. Днем, при невысокой облачности, оттуда была видна Фудзи. По вечерам на востоке сверкал огнями раскинувшийся внизу Токио. Всю первую неделю она проплакала, не могла ни о чем говорить, любая попытка кончалась потоками слез; она была уверена, что все это стоит огромных средств, а она уже потратила все сбережения, когда пряталась, скитаясь по стране, и теперь мать из‑за нее залезет в долги и совсем разорится. Так продолжалось до тех пор, пока она не сумела высказать все это кому‑то из оркестра, кто пришел навестить ее, и тогда ей разъяснили, что все расходы оплачиваются из медицинской страховки оркестра и ее мать здесь ни при чем. После этого она еще больше плакала.
На вторую неделю к ней приехала мать. Когда они встретились, Хисако попыталась объяснить, что она что‑то сделала, она знает лишь, что это было что‑то ужасное, вот только не помнит что, но это было ужасно, ужасно, и никто ее никогда не простит, если узнает об этом; мать закрыла лицо руками. Хисако подошла и обняла ее, это было неприлично, слишком откровенно, но она сделала это с каким‑то болезненным наслаждением, словно обнимать родную мать на веранде, выходящей на холмы около Уэнога‑ры, перед посторонними людьми, которые, возможно, на них смотрят, было каким‑то скрытым выпадом, будто бы на самом деле она ненавидела мать и таким образом мстила ей, подчиняла ее себе.
Соблазненная городскими огнями и видом горы, которая черно‑белым шатром возвышалась с юга над предгорьями, она пробовала пойти погулять. Но ее отыскивали, ловили, и всюду она натыкалась на закрытые двери и высокие заборы из мелкой сетки, через которые невозможно было перелезть, так что она останавливалась и колотила по ним ладонями и кулаками, пока не отбивала себе руки до боли, а не то и до крови, и кто‑нибудь, подоспев, уводил ее прочь.
Она спала сидя, поддерживаемая гайдзинскими подушками, не в состоянии лечь из‑за боязни, что на нее обрушится крыша. Больничный потолок был слишком широк и велик, и она считала, что стен и балок не хватит, чтобы удержать его; одно небольшое сотрясение – и весь этот железобетон обрушится, рухнет на ее кровать, расплющит ее, переломает кости, сломает шею и годами будет медленно душить, оркестр же тем временем обанкротится, ее мать пойдет на панель, а она, став для всех ненавистной обузой, которую приходится терпеть из жалости, так и будет лежать ни живая, ни мертвая, и ожерелье из бетона будет медленно ее душить.
Однажды ее навестил господин Кавамицу. Это повергло ее в замешательство, так как он явился из другой эпохи, когда она была молода и невинна, на ее руках еще не было крови и ей не снились взаправдашние сны, поэтому она никак не могла понять, как же он оттуда попал сюда; неужели они построили железнодорожный тоннель? Почему же ей об этом не рассказали!
– В тот день она с утра была возбуждена. Накануне вечером они смотрели телевизор, сестра куда‑то отлучилась, а в это время по телевизору начали показывать передачу про Вьетнам, там были ужасные, ужасные вещи; страдания людей, пламя пожаров, обугленные тела, и оранжевые вспышки, и белое мерцание в зеленых‑презеленых джунглях; открытая рана в лесу, а бочковый оранжевый (бочки, лениво кувыркаясь, падают с красивого самолета) огонь и белый (облако взрыва и тонкие разбегающиеся щупальца медузы) фосфор вгрызались в оливковую кожу, пока не добирались до белых костей, а римские плуги пахали, и Геркулес распылял «эйджент орандж» (пыххх – вдох, фффуу – выдох удушливым газом, тут перед глазами встал, неузнаваемо мутируя, иероглиф «дерево», и она подумала, как же это выглядело бы по‑английски, наверное: дерр‑рревев‑деррр…), и только тогда истошные вопли некоторых пациентов заставили вернуться сестру, которая вбежала (Ха! Я‑то заметила!), поправляя на ходу одежду, и переключила телевизор на какую‑то телевикторину, и все сразу точно забыли о том, что видели секунду назад.
Все, кроме нее. Она запомнила, и ей это снилось ночью, она металась, сидя в подушках, бормотала, совсем измучилась и вспотела, но, вспоминая, проигрывая и переживая все заново, она смеялась каждой вспышке боли и горя, потому что все это уже случилось и признаваться теперь бесполезно, смеялась, потому что все, что прежде мучило, теперь стало радовать, но в конце концов все прошло и ей опять стало хорошо.
Рассвет был ярким, и ясным, и голубым в то утро. Господин Кавамицу принес ей виолончель.
Он положил ее руки на инструмент и показал, как надо его держать. Солнечные лучи косыми полосами ложились на стены палаты. Фудзи скрылась, спрятавшись в облаках за холмами. Она гладила инструмент и вспоминала. Это была не ее виолончель, но она вспомнила сейчас не просто, что играла на виолончели, а вспомнила именно этот инструмент, хотя прекрасно знала, что никогда раньше не видела его и не держала в руках. От него хорошо пахло, он был приятен на ощупь, у него был сочный, красивый и чувственный звук. Казалось, не она играет на нем, а он играет сам, поэтому пальцы от него не болели. Она хорошо помнила, что разговаривала с мистером Кавамицу, но вот о чем, совершенно забыла.
Он ушел и унес чудную виолончель. В эту ночь подушки показались ей неудобными, а потолок выглядел несколько надежней. Она сбросила подушки на пол и крепко проспала до рассвета, подложив под голову руку.
Ей приснилось, что ее четыре пальца были струнами, а большой – смычком. Струны натягивались и со звоном лопались, а лопнув, пружинисто разматывались, исчезая в клубах тумана. Смычок продолжал царапать по грифу и треснул напополам; связки выдержали, а кость переломилась. Как ни странно, ей не было больно, у нее было такое чувство, словно она сбросила путы и очутилась на свободе. На следующее утро она долго разглядывала свои пальцы. Пальцы были как пальцы, ничего с ними не случилось. Она сложила их домиком, постучала кончиками пальцев друг о друга, чтобы не пошел дождь, и стала гадать, что сегодня дадут на завтрак.
Ее помешательство отнесли на счет ее страхов и переживаний из‑за того, что она подвела товарищей. Такое объяснение показалось ей обидным из‑за своей пустячности, но она приняла его без возражений как сравнительно мягкую расплату за то, что она совершила и что на самом деле довело ее до этого состояния.
Виолончель принадлежала одному бизнесмену из Саппоро, который приобрел ее ради выгодного вложения денег, а также потому, что ему очень понравился ее цвет. Господин Кавамицу был знаком с этим человеком и убедил его, что инструмент Страдивари должен все же использоваться, а не лежать без дела. Господин Кавамицу давно уже думал о том, что Хисако должна получить возможность играть на этой виолончели, а еще лучше, если она станет ее хозяйкой. Думая, как помочь своей ученице, он решил принести ей в больницу эту виолончель. И виолончель помогла, но Хисако попросила его увезти ее обратно в Саппоро. Потом, когда у нее появится такая возможность, она ее купит.
Он уехал. Ее мать осталась. Хисако выпустили из больницы. Когда она вернулась в Токио, в ту самую квартирку, где жила с двумя другими девушками (она не поверила своим ушам, узнав, что девушки хотят, чтобы она осталась с ними. Может быть, они тоже сумасшедшие, подумала Хисако), мать первые две недели ночевала с ней в одной комнате. Затем мать уехала к себе на Хоккайдо, а Хисако отправилась на встречу с менеджером оркестра.
Ей предложили остаться в качестве приглашенной солистки. От нее не потребуется участия в заграничных турне, она не может больше рассчитывать на должность штатного члена оркестра, так что больше не будет субсидий на дорогую психиатрическую лечебницу, но она будет играть; играть в оркестре, когда тот выступает в Токио или где‑нибудь в Японии. Так что все складывалось лучше, чем она надеялась, гораздо лучше, чем она того заслуживала. Принимая предложенные условия, она невольно гадала, какова должна быть оборотная сторона такой удачи и какие неприятности преподнесет ей жизнь в отплату за эту нежданную милость.
Она осталась и играла. Очутилась в новом квартете, спрос на который оказался еще больше, чем на первый, и ее пригласили на записи. Ее познакомили с господином по имени Мория, который как профессионал пришел в ужас, узнав, сколько ей платят, особенно за записи, и помог ей получать больше.
Жизнь шла своим чередом; она навещала мать или мать навещала ее; время от времени находила себе любовника, иногда из числа оркестрантов, иногда в других местах, откладывала деньги на черный день и спрашивала себя, так или не так она строит свою жизнь и почему. Пальцы почти перестали болеть, иногда, правда, просыпаясь по утрам, она обнаруживала, что во сне до боли, судорожно, стискивала кулаки, так что ногти впивались в ладонь, иногда она крепко засовывала руки под мышки, это случалось, когда она видела во сне, что ей прихлопнули пальцы дверцей автомобиля (ей всегда снились огромные тяжеленные двери с уймой ручек и задвижек, с табличками, на которых были какие‑то очень важные, но стертые надписи), однако, даже просыпаясь в холодном поту, она, еле переводя дух, говорила себе, что это сущие пустяки; все так, как должно быть по справедливости, на самом деле она еще легко отделалась.
Настало время, когда она могла купить в рассрочку восхитительного Страдивари. Она отправилась в Саппоро на встречу с господином Кавамицу и господином Куботой, владельцем инструмента. И вот виолончель оказалась в ее руках!
Это было похоже на официальное свидание с женихом, которого выбрали родители, но которого она уже тайно встретила и полюбила.
Она взяла виолончель на две недели в рёкан, в пригород Вадзимы. Она сняла двухкомнатный номер в отдельном домике во дворе напротив главного здания гостиницы. Там она играла. Это было что‑то вроде медового месяца.
Виолончель была старинная, сделанная между 1729 и 1734 годами. Она принадлежала уроженцу княжества Сан‑Марино, придворному композитору Габсбургов, чудом не была пущена на дрова в Пьемонте во время наполеоновского вторжения 1796 года, затем в руках итальянского виртуоза побывала в Америке на праздновании пятидесятилетнего юбилея независимости, в Пекине ей во время Боксерского восстания отстрелили штырь, во Вторую мировую войну она спаслась от гибели благодаря тому, что ее вместо Каира отправили в Алжир, нечаянно погрузив на другой DC3 («Дакота», на которой струнный квартет летел в Каир, разбилась ниже уровня моря во впадине Каттара, прежде чем бедный пилот сообразил, что случилось с его альтиметром), затем тридцать лет пролежала в банковском сейфе в Венеции, пока наконец не была продана в Лондоне на аукционе Сотби господину Куботе.
Господин Кубота привез виолончель из Лондона на «Боинге‑747» Японских авиалиний, она летела пристегнутая к сиденью между ним и женой. Когда самолет приземлялся в Нарите, господин Кубота, глядя в окно салона первого класса, увидел внизу нечто похожее на средневековую битву: две армии, развевающиеся на древках полотнища, клубящийся дым и грозные пушки. Он вспоминал, как показывал это жене.
Как поняла из его ответов заикающаяся от волнения Хисако – не смея поверить своим ушам, что судьба могла уготовить ей такое невероятное утешение, – это было в тот самый день, он видел ту самую демонстрацию. Казалось бы, невозможно, однако факт.
Она обняла господина Куботу, удивив этим его и господина Кавамицу.
В мареве уже клонящегося к горизонту солнца Хисако Онода видела, как разлетелась в щепки виолончель, расстрелянная у железного борта «Надии» из автоматов АК‑47 и «узи».
Рвались и сворачивались кольцами упругие струны. Под градом пуль трещали и разлетались в щепу хрупкие доски. Пули свистели и выбивали искры из металлической обшивки корабля за спиной инструмента, пока он не рассыпался вихревой тучей коричневой трухи, из которой, словно щупальца актинии или пальцы тонущего человека, высовывались покачивающиеся струны. Во рту стоял вкус крови, разбитое лицо распухало, грудь горела от сигаретных ожогов, семя целой команды стекало у нее по бедрам, а перед глазами неотступно стояла картина, как сгибается пополам Филипп, пораженный первой пулей; но окончательно убило ее не это, а виолончель – ненужное, бессмысленное (если не считать желания сделать побольнее) уничтожение инструмента. Старое дерево. Новый металл. Угадали, чья взяла? Никаких неожиданностей. Убитая, она стала свободна.
В треске автоматов она слышала гудение двигателей. Небо наполняли огонь и грохот, и она почувствовала, как что‑то умерло.
Теперь она уже не могла оставаться той, кем была минуту назад. Она не просила об этом, она не хотела этого, но это случилось. И не ее в том вина. Нет больше ни прощения, ни мести, есть только случай. Но, тем не менее, что произошло, то произошло, и она не ощущала желания покориться обстоятельствам; недостаточно было с ними смириться, смириться – это было слишком. Истина всегда боль, сказала она себе, а боль – это истина. Они заставили ее смотреть, и она видела, как день начал клониться к вечеру, и по небу плыли облака, и, как всегда, дул ветер, и все так же блестела вода, и как залаяли «Калашниковы» и «узи», и как под пулями погибла виолончель.
Она подозревала, что не оправдала их ожиданий; они сняли у нее со рта клейкую ленту, чтобы услышать, как она зарыдает, когда будут расстреливать инструмент, но она молчала.
Ее увели. Но увели уже другим человеком. То, что было когда‑то ею, лежало среди вороха порванных струн и остатков изничтоженного инструмента – труха, перемолотая в пыль.
Она была игрушкой, ручным зверьком; они насиловали ее, сообща самоутверждаясь. Но игрушка может развратить, думала она (когда они уводили ее с солнечного света обратно в клетку, в заключение, на пытку), а зверек – укусить хозяина.
Вернувшись на мостик, они показали ей и другие свои игрушки: зенитную пусковую установку (забавляясь, они направляли дуло на нее и делали вид, что готовы выстрелить, а один раз засунули железную трубу ей между ног и перешучивались, достаточно ли, мол, она горяча, чтобы возбудить ракету); пластиковую взрывчатку, которой они собирались потопить, по крайней мере, одно судно, после того, как собьют самолет; литературу венсеристов и прочее их снаряжение, которое они вместе с несколькими комплектами форменной одежды оставят после себя, чтобы у прибывших на место происшествия национальных гвардейцев не было сомнений в том, кто сбил американский самолет и расстрелял судовые экипажи.
Радиооператоры тоже были убиты. Она видела их тела в радиорубке «Надии», когда ее тащили на мостик мимо пробоин и царапин – следов перестрелки с Орриком. Никто теперь не удивился бы, почему их судовое радио молчит: американцы глушили все частоты с целью подавить полевую связь венсеристов, опасаясь, как было сказано, широкомасштабных атак. Боевики дали ей послушать одну из редких передач новостей. Радио Панамы играло военные марши в промежутках между новостными выпусками, которые должны были передаваться ежечасно, хотя на практике этого не происходило. На всех соседних частотах звучали помехи, там непрерывно раздавались треск и свист, и звук, похожий то ли на пулеметную стрельбу, то ли на шум вертолета.
Ее привели на мостик и привязали к маленькому штурвалу «Надии» так, что ее ноги едва касались пола, а руки были примотаны к медным и деревянным деталям штурвала. Она стояла с опущенной головой, скрыв лицо за завесой сальных немытых волос. Она смотрела на синяки и ожоги на своем теле, обнажившемся под разодранной юкатой, и слушала голоса обезумевшего мира.
В столице Панамы ввели военное положение. Был застрелен президент Колумбии, и пять групп уже взяли на себя ответственность за это убийство. Очередные авианосные группы ВМС США направлены к тихоокеанскому побережью Центральной Америки, а также в Карибский регион. Куба объявила, что против нее готовится интервенция. Кремль пригрозил новой блокадой Берлина. Америка и Россия потребовали срочного созыва внеочередной сессии ООН. Вновь было объявлено о том, что Соединенные Штаты направляют в Панаму делегацию с миротворческой миссией, самолет должен вылететь с авиабазы Даллес завтра утром. Сотни бунтовщиков были убиты в Гонконге, а Азанийская армия обнаружила в песках в трехстах километрах от Отживаронго гигантский стеклянистый кратер и объявила, что это воронка от взрыва юаровской крылатой ракеты. В конце новостей сообщалось, с каким счетом закончилась игра между американскими бейсбольными командами, после чего возобновилась военная музыка.
Хисако хохотала, пока ее не ударили так сильно, что она на миг потеряла сознание. Но она продолжала тихо смеяться, несмотря на то, что пластиковые веревки врезались в ее запястья, а руки под тяжестью тела выворачивались из суставов; она следила, как кровь из ее рта капает маленькими бомбочками на резиновый коврик, и чувствовала, что ее разбирает смех. Заиграли марш Сузы, и это напомнило ей группу лекторов, которых она знала по английскому отделению университета Тодай, проводивших еженедельно вечеринку для студентов и сотрудников. На вечеринку обязательно приглашался кто‑нибудь из носителей языка: бизнесмены, ученые, политики, иногда представители американского или английского посольства. Однажды британский дипломат появился с видеозаписью, и часть присутствующих ее посмотрела. Не все нашли увиденное интересным, не все даже поняли, но ей так понравилось, что захотелось еще. Образовалась небольшая группа преданных поклонников этого сериала, с нетерпением ждавшая пятницы, когда из Лондона прибывала диппочта с очередной кассетой. Музыка, эта самая музыка, напоминала Хисако о том, что было почти четверть века назад.
Итак, радио Панамы играло марш Сузы, использовавшийся как музыкальная заставка к «Воздушному цирку Монти Пайтона», и она не могла не смеяться, как бы сильно ее при этом ни били. Она решила, что мир абсурден, а боль, жестокость и глупость – это всего лишь побочные эффекты всеобщей нелепости, а вовсе не результат целенаправленных действий.
Когда Дендридж вызвал их по рации, ей вновь заклеили рот изолентой. Пришлось глотать кровь. Дендридж сказал, что вроде хочет подплыть к «Надии», так что ее отвязали от штурвала и после небольшой дискуссии на испанском отвели через машинное отделение в трюм и заперли без света в мастерской.
Она уснула.
Кто– то вонзил в нее нож. Она только что проснулась и поняла, что случилось; в животе торчал нож, из раны капала кровь. Она попробовала вытащить его, но не смогла. Она находилась в огромном, гулком помещении, вокруг было темно. На уровне пола пролегала полоса красного, чуть мерцающего света.
Она вылезла из грязной постели, из клубка грязных, засаленных и пропотевших простыней. Отбросив их ногой, она неуверенно встала на металлический пол, бережно придерживая нож, чтобы он не сдвинулся и не поранил ее еще сильнее. Крови было не так много, как она ожидала, и она подумала, вдруг кровь хлынет фонтаном, когда кто‑нибудь этот нож выдернет. Ей хотелось заплакать, но она поняла, что не может.
Она подошла к стене комнаты и начала обшаривать металлический стык между стеной и полом в поисках щели, куда можно продеть руку, чтобы приподнять шторку. Она обошла стены по кругу, ощупывая их одной рукой, а другой придерживая нож. В конце концов, она наткнулась на ступеньки, которые вели наверх, в слабо мерцающее красноватое пространство; там стоял грохот, сотрясающий воздух и почву. Ступеньки из прессованного песка обрамлялись деревянными рейками, укрепленными небольшими столбиками с кисточками на конце.
Она вышла из бункера навстречу кровавому зареву заката; небо было затянуто густыми тучами, между которыми протянулись багровые полосы, как будто над головой растянули запачканные кровью черные простыни. Вдали слышалось громыхание орудий, и земля содрогалась. На дне траншеи она увидела людей, привалившихся в изнеможении к трухлявой деревянной обшивке осыпающихся земляных стен. Они стояли с закрытыми глазами по колено в грязи. Красный свет масляными каплями медленно вытекал из их ружей. Все люди были перевязаны; на каждом были грязные, серые бинты; у кого на голове или на руке, у кого на одном глазу или на обоих, у другого на груди, у кого‑то поверх гимнастерки или на ноге. Удивляясь, почему они не видят ее, она остановилась и заглянула в лицо одного, у которого глаза были открыты. В темноте его зрачков отражались красные огни. Он шмыгнул носом и утерся рукой. Она попыталась заговорить с солдатом, но из ее горла не вырвалось ни звука, и солдат ее не заметил. Она начала волноваться, что не найдет никого, кто бы вынул из нее нож.
В конце траншеи она обнаружила людей с лицами как армейские ботинки. Их хромовые лица были стянуты шнурками, продетыми через глаза. Раскрытые рты зияли, как открытые голенища; увидев ее, они заговорили, пытаясь что‑то сказать, но языки только хлопали, беспомощно болтаясь, как тряпки. Их руки были как толстые шнурки и не могли вытащить из нее нож. Один выдернул свою ногу из грязи, и она увидела, что верх его ботинка просто и естественно, без всякого разрыва переходит прямо в голую человеческую стопу. Это ее озадачило, она была уверена, что видела это раньше, только не могла вспомнить где; но тут ботиночный солдат поставил ногу обратно в грязь, прозвучал свисток. Ботиночные солдаты вместе со всеми подхватили свои ружья и приставили шаткие деревянные лесенки к стенке окопа. Она вылезла из траншеи и пошла назад к пригорку, на котором по кромке уступа белела зубьями вереница пней, оставшихся от срезанных снарядами деревьев.
Деревня по другую сторону холма была разрушена до основания, ни одного целого дома. Проваленные крыши, рухнувшие стены, сорванные окна и двери, изрытая воронками дорога. На центральной площади она увидела собравшихся людей, они стояли лицом к центру площади, где сверкал красный огонь.
Она пошла по широким, изрытым воронками улицам к площади, поравнялась с толпящимися людьми. Она попыталась знаками попросить их о помощи, но они не обращали на нее внимания.
Чтобы пройти окраины, потребовалось много времени; толпа молчаливых оборванных людей становилась все гуще и гуще, и ей приходилось пробивать сквозь них себе дорогу, что было очень трудно, так как она по‑прежнему придерживала нож. В отдалении она слышала рокочущий звук. Люди выглядели изможденными, в глазах сквозила пустота, некоторые, когда она их отталкивала, падали.
Рокочущий звук был густым и тяжелым, как шум гигантского, медленно падающего водопада. Люди вокруг нее падали наземь от малейшего прикосновения, хотя она старалась дотрагиваться до них очень осторожно. Она хотела извиниться. Теперь впереди она могла различить на фоне алого неба силуэт огромного фонтана. Толпа вокруг становилась все гуще, она проталкивалась сквозь нее, и люди валились, задевая соседей, те тоже валились и тоже задевали других, которые валились вслед за ними, увлекая за собой следующих. Волна падающих людей пробежала, как рябь по пруду, посбивав всех, кроме нее, пока она не осталась единственным стоящим человеком, и перед ней был фонтан, огромный, а за ним лежало озеро.
Фонтан был многоярусный, как свадебный торт. Он извергал кровь; кровь с ревом вырывалась вверх и опадала, дымясь в холодном вечернем воздухе. Увидев это, она, с залепленным ртом, упала на колени, чуть не задохнувшись от запаха. Поток крови каскадами сбегал к внутреннему морю, раскинувшемуся за городом. Она встала и, перешагивая через людей, побрела, спускаясь по ступенькам, вдоль быстрого потока, пока не оказалась на берегу озера, где красные волны заплескались у ее ног.
Она выдернула нож и забросила его в озеро. Никакой крови не появилось из раны, однако нож, ударившись о поверхность, поднял брызги, которые попали ей на лицо и ноги, а некоторые попали на то место, откуда был выдернут нож, и тонкая струйка потекла от нее к озеру, струйка стала шириться и пульсировать, и тогда кровь, вместо того чтобы вытекать, стала втекать в нее обратно из озера, словно кто‑то отвернул кран.
Пытаясь остановить кровь, она стала бить по струе ладонями, но кровь обжигала, ломала ей пальцы; она упала навзничь, поток, теперь уже толщиной с руку, наполнял ее, раздувал ее, душил, забивал рот. Она воздела искалеченные руки к темным облакам и попыталась закричать, и небо над ней озарилось пламенем; озеро содрогнулось. Небо снова стало темным. Наконец ее сомкнутые губы открылись, и она закричала что было силы, и все небо осветилось, как будто вспыхнули облака. Озеро судорожно содрогнулось и смыло – почти сломало – поток, который их соединял. Она втянула воздух сквозь израненные губы, чтобы закричать во всю мощь самого озера, а небо над ней в это время дрожало, сверкая и искрясь, на грани взрыва, готовое по малейшему знаку вспыхнуть и взорваться пламенем.
Она проснулась на полу. Кругом стояла тьма, жесткая палуба была холодна. В голой стальной оболочке каюты дыхание звучало громко и прерывисто, но это было ее собственное дыхание, издаваемое носом. Губы по‑прежнему были заклеены лентой. Она села, стараясь облегчить боль в плечах, дыхание постепенно выровнялось.
Было поздно. Она не знала точно, сколько времени проспала – вероятно, несколько часов, значит, сейчас, наверное, уже рассвело, а может быть, настал день.
Она была привязана к металлическому станку, ее руки были прикручены к ножкам пластиковой лентой. Как только она окончательно проснулась, появилась боль; ее спина так долго находилась в одном и том же положении, что казалось, ее пришили к палубе, плечи ныли, руки и запястья занемели, места на груди, которые они прижигали сигаретами, горели так, будто раскаленные угли до сих пор были там и с шипением прожигали ее плоть. Между ног было не так плохо, как она ожидала. Сукре был маленьким, а остальные добавили свою смазку в меру сил каждого. Боль не так уж много и значила; главным было чувство, что ею пользовались, не относились к ней как к человеческому существу, а рассматривали скорее как теплый скользкий контейнер, взятый для общего пользования: смотри, что я сделал; я сделал это, хотя она этого и не хотела.
Вокруг нее гудело судно. Она ничего не могла разглядеть. Свет в коридоре между кладовками и машинным отделением «Надии» был, очевидно, тоже выключен. Она попыталась вспомнить, как выглядел отсек, когда они ее сюда привели, но не сумела. Во‑первых, слишком сложно: здесь все было набито разными механизмами, токарными и сверлильными станками, всякими верстаками с тисками и инструментами. В принципе, идеальное место для побега, но она не знала, с чего начать.
Она стала вслепую шарить вокруг, насколько доставали пальцы.
И остановилась.
Задняя кромка угольника, образующего ножку верстака, к которому ее привязали, была с зазубринами. Кромка больно оцарапала ей пальцы. На пальцах выступила кровь, они сразу стали липкими и скользкими. Тогда она подалась вперед и начала быстро двигать запястьями вверх‑вниз, потом остановилась и проверила внутреннюю поверхность ленты в том месте, где та терлась о металл. На ощупь материал был лохматым. Она приложила его туда же и начала перетирать так сильно и быстро, как только могла.
Она явственно слышала, как лопаются отдельные волокна, а через некоторое время почувствовала и запах; это было хорошим знаком.
Она уже почти освободилась, когда послышались шаги и в коридоре зажегся свет. На секунду она остановилась, но затем с еще большим рвением возобновила свое занятие. Шаги прогремели по металлу и остановились около двери. Она водила руками вверх и вниз, прижавшись спиной к противоположной ножке, чтобы усилить давление веревки на металлический угольник.
Дверь открылась в тот миг, когда веревка лопнула.

Глава 10
ДИСПАШЕР 

Свет залил помещение. Она метнулась налево, за другой верстак. Но было поздно, она знала, что опоздала. Было слишком светло, и ее не могли не заметить.
Она ожидала, что вошедший закричит на нее, но крика не последовало. Послышался как будто смешок, затем шорох, словно кто‑то шарил рукой по железной переборке. Там что‑то брякнуло. Вошедший заговорил по‑испански, но она не могла разобрать слов. Она осторожно выглянула над верстаком. Разорванная белая петля пластиковой веревки, которой она была привязана к верстаку, лежала рядом с ножкой; ситуация была достаточно очевидной, но боевик на нее не отреагировал. Продолжая шарить по обшивке около двери, он выругался – ищет и никак не может найти выключатель.
Она догадалась, что ее глаза за прошедшие часы привыкли к темноте, а его зрение все еще настроено на яркий свет люминесцентных ламп, которые горели в коридоре и остальных помещениях судна. Она огляделась в поисках какого‑нибудь оружия, но ни на верстаке, за которым пряталась, и нигде поблизости не видно было ничего подходящего. Пригодился бы гаечный ключ, большая отвертка, обрезок металлического угольника; здесь должны лежать десятки вещей, которыми она могла бы воспользоваться, но она не видела ни одной. В отчаянии она осматривалась по сторонам, а боевик между тем сказал что‑то еще и шагнул от порога в середину мастерской. Она еще раз приподняла голову, в надежде, что все‑таки увидит на верстаке что‑то, чего не заметила раньше. Вошедший курил; она видела, как мерцающий красный кончик сигареты переместился изо рта в руку.
– Сеньорита…
Вдруг сзади она краем глаза углядела что‑то длинное, тонкое и блестящее – штабель железных прутьев. Она потянулась туда и схватила что попадется. Боевик в это время наткнулся в полумраке на какое‑то препятствие и выругался.
Ощущение было, точно она держит руку скелета: две тонкие трубки, одна близко к другой, холодные, как кость, ни дать ни взять – локтевая и лучевая кости. Проведя по ним ладонью, она почувствовала на конце утолщение, напоминающее холодный медный сустав. Только тогда она сообразила, что держит в руках. До ее ушей донесся звук, как будто человек потер сквозь одежду ушибленное место, затем он снова позвал:
– Сеньорита?
Впереди него плясал разгоревшийся ярче красный огонек сигареты. Свет из коридора блеснул на стволе автомата.
Проведя рукой по металлическим трубкам, она нащупала два шланга. Шланги, свернутые в бухту, тянулись к баллонам. Баллоны стояли справа, но их заслоняла тень открытой двери.
Хисако все еще оставалась за верстаком. Ее пальцы скользнули по трубкам. Она видела, как Брукман пользовался этим устройством, даже Филипп. Нашла краны и отвернула. Струя вырвавшегося газа зашипела, как целый клубок потревоженных змей. На секунду боевик замер в нерешительности, затем повернулся и шагнул в ее сторону.
– Эй?… – произнес он.
Мерцающий кончик сигареты приближался, покачиваясь, словно занесенный меч.
Когда он приблизился настолько, что струя горючего газа, отразившись от него, пахнула в ее сторону, вызывая головокружение, она ринулась вперед, держа перед собой кислородно‑ацетиленовый факел.
От зажженной сигареты газ вспыхнул, раздался хлопок, и в лицо боевику неожиданно вылетел клубок ярко‑желтого пламени. Огонь охватил его волосы, и она увидела лицо боевика с разинутым ртом и зажмуренными глазами в тот миг, когда его брови с шипением вспыхнули и обуглились под голубым пламенем. Его пылающие волосы осветили засунутый под левый погон берет, две пристегнутые к груди гранаты, висящий на правом плече «Калашников» и пояс с маслянисто‑черной кобурой на левом боку. Тут он, с трескучим, сыплющим искрами костром на голове, ярко осветившим всю мастерскую, вздохнул и хорошенько набрал в грудь воздуха, чтобы закричать.
Света от него было столько, что она увидела в каком‑то метре от себя висящий на крюке массивный гаечный ключ. Она стремительно шагнула, схватила его со стены и вскинула над головой. Зарождающийся крик не успел прозвучать, боевик не успел сдвинуться с места, выроненная изо рта сигарета не долетела еще до палубы, когда разинутая пасть разводного ключа погрузилась в его череп, и боевик рухнул на палубу, как будто с размаху бросился на пол. Еще миг над его волосами плясали желтые и голубые язычки пламени, потом с шипением погасли, оставив побуревший обугленный череп. Запахло дымом, она закашлялась и только тут медленно отлепила со рта изоленту.
Последний язычок пламени, неторопливо слизывавший кудрявые пряди около левого уха боевика, погас, залитый черной струей крови, текущей оттуда, куда вломилась круглая головка ключа.
Она смотрела. Подумала: «И что же я чувствую?»
Холод, решила она. Как холодно! Она перевернула ногой безжизненное тело, сдернула с его плеча автомат и проверила, снят ли «Калашников» с предохранителя. Из‑за открытой двери не доносилось ни звука. Выждав несколько секунд, она положила на пол автомат и нагнулась, чтобы снять с боевика форму. Но, не успев дотронуться, остановилась. Выпрямившись, она подняла гаечный ключ, изо всей силы ударила лежащего по лбу и только тогда начала его раздевать.
Снимая с него одежду, она тихонько насвистывала марш Сузы.
Она не собиралась переодеться в боевика, ей просто опротивела разодранная, испачканная юката. Хотелось снова быть одетой.
Оторвав от юкаты несколько сравнительно чистых лоскутков, она кое‑как вытерла на себе грязь, а одну узкую ленточку обвязала вокруг головы, чтобы волосы не лезли на глаза. Боевик оказался не намного крупнее ее, и его форма вполне подошла ей по размеру. Он был одним из тех, кто насиловал ее, тот, который кусал ее за ухо. Она пощупала мочку уха; ухо все еще было распухшим и покрыто запекшейся кровью.
В свете, просачивающемся из коридора, она обследовала гранату. Она даже прижала маленький блестящий рычажок и выдернула чеку, рассмотрела ее, затем вставила обратно и с щелчком отпустила рычажок. Она попыталась припомнить, сколько времени прошло между тем, как Сукре бросил гранату в круг людей, и тем моментом, когда прогремел взрыв. Чуть больше пяти секунд, решила она.
С «Калашниковым» было проще. Она осмотрела его: предохранитель, автоматический огонь, полуавтоматический. Вставленный магазин был полон патронов, а на поясе висело два запасных. Пистолет оказался кольтом, как у Дендриджа, предохранитель – простой рычажок, вкл./выкл. На поясе у боевика висел длинный охотничий нож, она забрала и его тоже. В одном из нагрудных карманов лежали зажигалка и пачка «Мальборо». Сигареты она выбросила. Поискала рацию, но рации у него не было.
Уже в дверях она вспомнила про часы и вернулась за ними. Маленькие «касио» показывали 6:04.
Она уставилась на циферблат. Не может быть, чтобы прошло так много времени. Неужели уже следующее утро? Она постучала по индикатору. 6:04.
Сбоку стояла маленькая буковка «р» – р 6:04.
Вечер. День еще не кончился. Невозможно поверить! Она думала, что проспала несколько часов. Тряхнула головой и сунула часы в карман брюк.
Свет в коридоре показался ей очень ярким. Но в машинном отделении было еще светлей, здесь громко гудели машины, пахло маслом и электричеством. И ни одного человека.
Она прошла по решетке узкого мостика между главными двигателями к вспомогательному двигателю и гудящему дизель‑генератору. Поднимаясь по трапу на главную палубу, она чувствовала себя незащищенной, как открытая мишень, но все обошлось.
Вечерний воздух еще хранил дневное тепло. С запада, на самом краю неба, виднелось единственное пятнышко красного света, а поверху через весь небосвод тянулся покров сплошной тьмы, безлунной и беззвездной. Сгустившийся мрак, чернее ночи. Она решила, что часы не ошиблись, это ее подвело чувство времени. Ощущая, как восточный ветерок овевает ее лицо и руки, она немного постояла, выжидая, когда тучи сомкнутся и закроют последний красный просвет, через который проглядывало солнце, и все вокруг окончательно погрузится во тьму.
На палубе было непривычно темно. Они отключили большинство прожекторов или просто не подумали их включить. Она скользила вдоль надстройки, мимо темных иллюминаторов, направляясь к носу. Что делать, она не знала. Она вырядилась солдатом, но до настоящего солдата ей было далеко. Настоящий солдат остался лежать в мастерской, и они скоро пойдут его искать, так что лучше, наверное, отказаться от этой затеи, сбросить солдатскую форму, прыгнуть в воду и уплыть; она хорошо плавает, и до берега недалеко…
Она подошла к носовому концу надстройки. Сверху струился свет. Но это не были топовые прожектора; в темноте свет казался очень ярким, а на самом деле это просто светились окна мостика. Они не позаботились о том, чтобы включить ночное красное освещение, позволяющее различать предметы в окружающей темноте, может быть, они об этом просто не знали. Держась в тени, она прошла на нос, к самому форштевню. В темноте забелели щепки. Она обернулась и посмотрела вверх на окна мостика. Они все были ярко освещены. Внутри никого. Она повернула обратно и нырнула в тень.
На четвереньках, преодолевая наклон палубы, она поползла к носовым лебедкам и кладовкам. Оглянулась на мостик, там по‑прежнему никого не было; он выглядел покинутым, пока она не заметила поднявшееся в воздух облачко дыма где‑то в середине судна, затем рядом с первым появилось второе. Она подождала, не появятся ли курильщики, но те так и не показались. Она поползла вперед в центр V‑образной оконечности носа и скоро ощутила под собой кучу щепок.
Она искала струны, но нашла только штырь. Кроме щепок, ничего не осталось. Колки и струны, видимо, выбросили за борт. Она уползла обратно в тень, засунув штырь от виолончели в кобуру рядом с кольтом.
Очутившись под покровом надстройки, она встала на ноги. Следовало придумать, как поступить дальше. Она взяла в руки штырь и почувствовала, что ведет себя глупо. Присела на корточки, зажав автомат между ног, и уставилась в темноту, нависшую за носом судна. Над головой роились насекомые, привлеченные светом мостика.
Перед глазами стояло, как падает Филипп, в ушах звучал голос Мандамуса, умолкший от пистолетного выстрела, она снова наблюдала, как разлетается в щепки виолончель, ощутила, как боевики входят в нее, почуяла запах собственной горелой плоти, когда об нее тушили сигареты. Она вспомнила горящее небо, взглянула вверх и попыталась представить за тучами звезды. В полосе света, падающей с мостика, густо вились насекомые.
Она вошла внутрь судна.
В салоне было тихо и пусто, в воздухе стоял запах запекшейся крови и рассеявшегося дыма; вся нижняя палуба казалась безлюдной. Телевизионная каюта все еще пахла семенем. Она понюхала темный воздух, втянула в себя резкий животный запах, желудок свело судорогой.
Она вышла на лестницу и стала подниматься на мостик.
Из полуоткрытой двери капитанской каюты доносился храп. Она приоткрыла дверь пошире, ожидая, что сейчас раздастся скрип или храп прекратится. Ничего не скрипнуло; храп продолжался.
Она бочком протиснулась в дверь, на ходу распахнув ее еще шире, чтобы впустить побольше света. Не каюта, а целые апартаменты; напротив – еще одна дверь, тоже открытая. Подождав немного, пока глаза привыкнут к полумраку, она двинулась дальше, к спальне. Там пахло влагой и шампунем. На кровати, завернувшись в простыню, лежал человек, его руки были закинуты за голову, лицо обращено к углу переборки под иллюминатором.
Сукре. Его грудь была гладкой, почти безволосой; соски в полумраке казались совсем темными. Она тихо подошла к кровати, нащупывая кобуру на бедре.
Она склонилась к нему и поцеловала, ее волосы коснулись его лица. Он дернулся и проснулся, глаза сверкнули белым. Она немного отстранилась, и он, увидев ее, сначала немного расслабился, но тут же посмотрел выпученными глазами и хотел вскочить, руки сначала схватились за простыню, прежде чем он успел сунуться под подушку.
Но было поздно, она уже приставила ему к груди штырь от старой виолончели и надавила на него основанием обеих ладоней, налегла всей тяжестью; штырь воткнулся между ребер и прошел в сердце.
Он пытался ударить ее по лицу, но она уклонилась; продолжая одной рукой покачивать штырь в его груди, другой она вытащила из‑под подушки пистолет. Он издал один только булькающий звук, как будто полоскал горло, и около рта и вокруг дырки в груди начали расползаться два темных пятна; лунно‑белые простыни там, где пролилась его кровь, почернели. Последний звук, который он издал, когда его грудь опала, удивил ее, но потом она поняла, что этот звук исходил не изо рта, а из раны, проделанной штырем. Одно мгновение ее взгляд задержался на кровавых пузырьках.
Она положила пистолет, еще один кольт, в карман куртки. На ночном столике лежала карманная рация, она взяла ее и тоже засунула в карман брюк. Штырь от виолончели оставила как есть. Она ужасно боялась, как бы он вдруг не ожил, поэтому крепко прижала большим пальцем его правый глаз, приставив пистолет ему к уху, и надавила изо всех сил, но ничего не произошло. Она с содроганием отдернула руку, внезапно испугавшись, что глаз лопнет и жидкость потечет по его щеке.
Она решила, что Сукре действительно мертв. Бросив свой автомат, взяла его «Калашников», потому что этот был с прицелом ночного видения. На столике лежал «узи»; она прихватила и его, с глушителем и запасными магазинами. Оружием она нагрузилась до предела и, покидая каюту, вынуждена была идти очень осторожно, чтобы не брякнуть железом.
Мостик пропах табачным дымом, но там никого не было. Она почувствовала себя обманутой. Заглянула во все каюты на палубе, даже в ту, где Оррик убил первого боевика, но ни в одной из них никого не застала.
Она спустилась на следующую палубу.
Ничего. Она взглянула сквозь жалюзи выходящего на нос иллюминатора и увидела, что там кто‑то стоит; свет с мостика слабо высветил силуэт человека. Она почесала в затылке, снова вышла в коридор, постояла около трапа, но ни снизу, ни сверху не доносилось ни звука. Она вернулась на главную палубу и вышла на смотровой мостик, расположенный под козырьком. Человек все еще был там. Казалось, он стоял на носу на том месте, где все было усеяно щепками от виолончели, и, опершись руками на поручни, высматривал что‑то в той стороне, где над водой смутно мерцали отдаленные огни «Накодо».
Она вытащила из‑под погона берет, натянула его на голову, прибрала выбившиеся из‑под ленточки от юкаты волосы и спокойно двинулась к стоящему мужчине. Попутно она снова покосилась на мостик, но там по‑прежнему было светло и пусто.
Он так и не услышал ее шагов, пока она не подошла к нему почти вплотную. Он обернулся, бросил на нее взгляд и снова уставился вдаль, и уж только затем повернулся к ней с озадаченным выражением.
Она обрушилась на него в тот миг, когда озадаченность на его лице начала сменяться выражением подозрительности и он потянулся к своему автомату. Но ее был уже наготове – и врезался снизу вверх в его подбородок, откинул его голову назад, отбросил его от фальшборта. Боевик рухнул на палубу, как сломанная кукла.
Он не был среди тех, кто насиловал ее, поэтому у нее не хватило духа убить его просто так. Она оттащила его к правому якорному ящику, обезоружила, впихнула в якорный ящик, тихо закрыла люк и завинтила барашек. Таскать на себе столько железа было слишком тяжело, поэтому она выбросила все его оружие и один кольт в воду. Снизу донесся негромкий всплеск. Она крадучись снова направилась к главной надстройке судна.
Тут– то она нашла остальных.
Они играли в карты, собравшись внизу под световым люком неподалеку от надстройки. Из люка поднимался дымок; табак и травка. Она заглянула через край люка и увидела стол, банки «сан‑мигеля», чей‑то толстый косяк, карты и руки игроков.
Она давно уже не курила никакой дури. Она лежала, прижавшись плечом к выпуклому краю люка, и вспоминала, затем тихо взяла гранату, с щелчком нажала рычажок, вытащила чеку и начала шепотом считать: «один‑и‑слон, два‑и‑слон, тли‑и‑слон, четыле‑и‑слон, пять‑и‑слон»; еще не кончив отсчет, она приподнялась и, мысленно все так же посмеиваясь, уронила гранату в световой люк.
Она слышала, как граната стукнула о стол, слышала несколько удивленных вздохов, но не слышала отскока, и вот под ней содрогнулась палуба, из отверстия люка вырвалось облако подсвеченного дыма, крышка отлетела на петлях и разбилась вдребезги о настил, а звук, оглушительный, как столкновение планет, ударил ей по ушам, словно школьный хулиган.
Она полежала, выжидая. В ее ушах опять шумело и звенело, но это был надоедливый внутренний шум. Достав кольт, она приподнялась и заглянула в каюту, но сквозь дым ничего внизу нельзя было рассмотреть. Приподнявшись повыше, она просунула в люк голову и пистолет, потом голову, пистолет и туловище до пояса, осмотрелась и пришла к выводу, что все или мертвы, или очень близки к этому. Подождав, пока дым немного рассеется, прислушалась, одновременно наблюдая за мостиком и боковыми проходами на верхней палубе по краям надстройки.
Затем, повиснув на руках, спрыгнула на стол. От взрыва тот раскололся почти надвое; полоски разлохмаченного ламината торчали, как непокорные вихры. Пришлось сначала раскачаться, чтобы приземлиться поближе к переборке, где остатки стола еще могли бы выдержать ее вес. Сквозь вонючий дым она полетела вниз. Болтающиеся на ногах слишком просторные сапоги заскрежетали по осколкам гранаты и игральным картам. Один из боевиков пошевелился и застонал. Она хотела воспользоваться ножом, но не смогла себя пересилить, поэтому приставила к его голове пистолет и выстрелила. То же самое проделала с остальными тремя игроками, хотя только один из них проявлял малейшие признаки жизни. От крови палуба стала липкой, разлетевшиеся карты приклеились к полу.
Как ни странно, но раскуренный косяк остался цел и даже прожег коричневое пятно на изрешеченном осколками пластиковом сиденье. Она отломила кончик, к которому пристал приварившийся коричневый кусочек пластиковой обшивки, и сделала затяжку. Косяк на вкус был противным, она бросила его на палубу и придавила каблуком. Он зашипел.
Она выскользнула из каюты, удивляясь, что никто не прибежал на шум, и только тут догадалась, что, по‑видимому, убиты все.
Однако она не решилась в это поверить и обыскала судно сверху донизу. В штурманской рубке она нашла зенитно‑ракетные комплексы и заряды пластиковой взрывчатки, снова взглянула на Сукре, лежащего на черно‑белых простынях со штырем, как со стрелой Купидона, в недвижной груди, нашла кровавые пятна в каюте, где они недолго были вместе с Орриком (но не нашла там тела боевика, которого убил Оррик), нашла трех мертвых радиооператоров и мертвое радиооборудование (она попыталась заставить его работать, но не смогла услышать даже радиопомех; пустые гнезда от предохранителей смеялись над ней), заглянула опять в телевизионный салон, где ее насиловали, и даже набралась смелости, чтобы зайти в кают‑компанию, где все еще лежали разбросанные тела, однако включить свет не рискнула. Примерилась к крупнокалиберному пулемету; чтобы поднять его, ей потребовались обе руки; прикинула на вес ящик с боеприпасами. Пулемет она бросила в коридоре, а сама направилась в механическую мастерскую, где первый убитый боевик залил кровью из своей головы уставленный верстаками пол.
Через час после своего освобождения она снова была на мостике, совершив перед тем поход к носу, где боевик, которого она закрыла в якорном ящике, начал поднимать шум. Освещение мостика она переключила на красный свет еще во время первого посещения; в кроваво‑красном мерцании она подошла к пульту управления лебедками и якорным устройством. Разглядывая панель, она постояла, приложив пальчик к губам, наконец протянула руку и нажала кнопку. Правый якорь с громким всплеском упал в озеро. За ним загремела якорная цепь, ее звенья поползли сквозь якорный ящик, где сидел боевик.
Громыхание якорной цепи заглушило вопли боевика, но, вероятно, это был быстрый конец. Если бы она дождалась рассвета, то, наверное, увидела бы, как он вылетает из якорного клюза облаком алых брызг; от одной мысли, что его кровь разольется по поверхности озера, ее передернуло.
Громыхание якорной цепи прокатилось по всему судну, палуба под ногами отозвалась на него дрожью. Освобожденная от тормозов цепь разматывалась под действием собственного веса. Когда она остановилась, послышался глухой удар; но Хисако не могла сказать, ушла ли вся цепь в воду, или ее что‑то задержало. Она рассеянно потерла грудь, слегка поморщилась, нечаянно дотронувшись до обожженного места, и подумала, что для бесчувственного человека вкус мести теряет свою остроту.
Хисако Онода пришла к заключению, что больше на «Надии» убивать некого. И она решила нанести визит мистеру Дендриджу, который заслуживал внимания как никто другой.
Все по‑прежнему выглядело достаточно безнадежно, однако это было лучше, чем если бы она не делала ничего.
Пустая оболочка черного катамарана, проткнутая ножом Оррика, свисала с края понтона. Она посмотрела на один из его неподъемных, с мощным глушителем, двигателей, прикинула, как его можно снять, сняла и подтащила к надувной лодке с «Надии», пришвартованной к понтону. Пихнула винт военного двигателя в воду и нажала стартер. Двигатель вздрогнул и загудел; даже на холостом ходу винт так и норовил забиться под понтон. Она выключила мотор, отвинтила «Эвинрьюд» от кормовой банки катамарана «Надии» и отпустила его в темную воду. Работая при свете, падающем с судна, и надрываясь так, что ломило руки и все тело покрылось потом, она заменила прежний двигатель мощным военным. Понтон находился с того борта, который был обращен к двум другим судам. Она держала рацию включенной и была несколько удивлена, что та до сих пор молчит; похоже, что ни на «Ле Серкле», ни на «Накодо» никто ничего не услышал и не заметил. Занимаясь своим делом, она каждый миг ожидала услышать выстрелы или трескучий поток непонятного испанского из рации, но ее ожидания оказались, если так можно выразиться в этом случае, тщетными.
Для того чтобы погрузить все оружие в катамаран, ей пришлось сделать две ходки. Она до отказа заправила бак подвесного двигателя, воспользовавшись канистрами, стоявшими на понтоне, затем уложила на дно лодки зенитные комплексы и взрывчатку и вновь запустила двигатель.
Она оттолкнула катамаран от понтона. Надувная лодка заурчала в ночи и, описав плавную дугу, устремилась к видневшемуся впереди угловатому силуэту «Накодо».
Ее мать вела альбом с газетными вырезками. Тот период времени, когда Хисако лежала в больнице, альбом обходил молчанием. Во время своих наездов домой она иногда просматривала его в отсутствие матери. Страницы шелестели под ее пальцами; вклеенные программки с ее именем, вырезки из газет, где она упоминалась, несколько кассетных вкладышей, журнальные интервью и другие публикации; глядя, как под ее пальцами с шорохом переворачиваются листы и ложатся на место, она думала, что и времена, которые описаны на этих тяжелых страницах, пролетели так же быстро и незаметно.
Годы нагромождались, как приговор. Она играла, и ее скромная популярность росла. Она еще несколько раз попробовала садиться на разные самолеты, начиная от одномоторной «Сессны» и кончая «Боингом‑747», но не смогла вынести даже просто закрытой двери. Пару раз во время отдыха она побывала на Окинаве, съездила в Корею на Олимпийские игры и посетила несколько концертов, но работы было так много, что она не оставляла времени на морские путешествия. Как‑то раз один греческий судовладелец, которому понравилось, как она играет, заводил с ней разговор о длительном, даже годовом, контракте, речь шла о том, чтобы ее струнный квартет играл на борту круизного судна; роскошные каюты, хорошие деньги и кругосветный круиз… но она посетила один из круизных лайнеров в Иокогаме и поняла, что ей не нравятся там люди, обстановка, да и вообще перспектива – открытым текстом не озвученная, но молчаливо подразумеваемая – исполнять популярные, избитые вещи. Таким образом, из этой затеи ничего не вышло.
С годами она очень хорошо изучила Японию; все места, в которых ей не довелось побывать вместе с оркестром, она объездила сама, когда выдавались свободные дни, а это бывало довольно часто. Господин Мория сетовал, что она не полностью использует свой потенциал, подразумевая под этим, что она зарабатывает меньше денег, чем могла бы, но она и без того уже не знала, куда девать те деньги, которые у нее были. Она заплатила за Страдивари, купила домик в холмах близ Камакуры, который стоил целое состояние, расплатилась на много лет вперед за маленькую квартирку матери, и больше ей ничего не приходило в голову. Она не любила ездить на автомобиле; у нее всегда была маленькая «хонда», но она терпеть не могла забитые машинами дороги и каждый раз, выходя из автомобиля, чувствовала облегчение. Она стеснялась ходить в слишком дорогих нарядах и не видела в драгоценностях ничего такого, ради чего стоило бы их заводить. Не находя для денег другого применения, она их откладывала, подумывая о том, чтобы на старости лет открыть собственную школу.
Господин Мория решил, что она правильно делает, предпочитая качество количеству, и добился того, чтобы ее контракт с оркестром был перезаключен на новых условиях. Она стала дозировать свои появления на публике, а записи делала только тогда, когда в этом появлялась абсолютная необходимость. Западные музыкальные критики, послушав ее игру, высказывали лестные для нее сравнения; она собиралась как‑нибудь съездить в Европу, но постоянно откладывала это на будущее. Она радовалась предстоящей поездке по Транссибирской железной дороге, но это путешествие представлялось ей чем‑то таким, что можно проделать один раз – съездить и вернуться обратно (сама мысль о том, чтобы постоянно разъезжать на поезде дальнего следования туда‑сюда, как на электричке по сезонному билету, казалась ей абсурдной и кощунственной), кроме того, она немного побаивалась выступить в Европе. Сначала боялась, что там ее никто не захочет слушать, затем, когда стало ясно, что слушать ее хотят, она стала беспокоиться, что ее репутация слишком раздута и слушатели будут разочарованы. К ее удивлению, господин Мория не старался убедить ее ехать. Он, похоже, был вполне удовлетворен тем, что предложения множатся, потенциальная аудитория растет, а денежные суммы взвинчиваются все выше.
Начав играть, она вся без остатка погружалась в музыку. Здесь перед ней открывалась многоцветная реальность, в то время как жизнь, со всеми ее дружбами, развлечениями, уважением коллег‑музыкантов и восторгом поклонников, была не то чтобы совсем уж монохромной, однако в ней недоставало какого‑то важного элемента; словно из нее выпала одна из красок или одно орудие в батарее давало осечку и его отсутствие портило общее впечатление.
Как– то раз, гуляя в лесу к северу от Фудзи, она набрела на тропинку, по которой когда‑то прошла еще в отрочестве, волоча покореженную от воды виолончель в просоленном футляре.
Поднявшись на вершину холма и выйдя на полянку, где в мареве костра увидела когда‑то пляшущую Фудзи, она обнаружила, что теперь здесь устроено место для пикников; полдюжины улыбающихся, болтающих семей расположилось за прочными деревянными столиками, распаковывая коробки, расставляя тарелки, открывая бутылки, радуясь такой ерунде, как яркие пластиковые корзиночки, которые, когда их открывают, говорят «Спасибо». Окрестности огласились детским смехом, а дымок от переносных жаровен поднимался на фоне Фудзи, словно только что вырвавшийся из бутылки джинн. Западная поп‑музыка звенела из подвешенной на дереве дешевой магнитолы.
Она повернулась и ушла – и больше никогда туда не возвращалась.
На полпути между «Надией» и «Накодо», которые разделяло около километра темной воды, в ее кармане вдруг ожила рация. От неожиданности она испугалась, отпустила дроссель и схватилась за бедро, откуда послышался человеческий голос. Она вытащила рацию.
– … эй, Сукре?… – Она перевела двигатель на холостой ход и посмотрела на огни судов. – Артуро, Артуро… «Ла Надия», алло? Yo, ven‑ceristas en La Nadia… muchachos? – Это был насмешливый голос Дендриджа. – Despertad vosotros! 
На заднем фоне слышны были другие голоса. Они тоже говорили на испанском, так быстро, что она не могла разобрать слов. Наконец понятное:
– Сукре! Кто‑нибудь! Алло! Алло? Черт вас побери, ребята! Алло! Алло! Алло! Да господи!… – Рация замолчала.
Она повернулась и посмотрела на огни «Накодо».
Выключила двигатель. Все тихо.
Она вспомнила о прицеле ночного видения на АК‑47, взятом из каюты Сукре. Она подняла автомат и посмотрела в прицел.
Корпус «Накодо» через прицел выглядел смутным, серым и зернистым. Ни на палубе, ни на мостике не заметно было никакого движения, хотя про мостик трудно было сказать что‑то определенное, так как его огни были слишком яркими для ночного прицела. Она отложила автомат и стала вглядываться в понтон и ведущий к нему трап. Тоже ничего.
Она продолжала наблюдать, то и дело проверяя рацию, боясь, что нечаянно ее выключила. Затем она услышала звук у себя за спиной.
Повернувшись, она направила прицел на «Надию». Оглядела судно от штевня до штевня и обнаружила катамаран, выплывающий из‑за кормы и направляющийся к понтону. Один человек; это было все, что она смогла разглядеть.
Она положила автомат, снова запустила мотор и развернула катамаран обратно к «Надии».
На всякий случай она постоянно прикладывалась к прицелу ночного видения – вдруг тот, кто находится в катамаране, приближающемся к судну, проявит какие‑нибудь признаки того, что услышал или увидел ее, – но надувная лодка спокойно продолжала свой путь, замедлив ход перед понтоном, который Хисако покинула несколько минут назад. Она находилась примерно в двухстах метрах от «Надии», когда вторая лодка начала причаливать к понтону. Из нее вышел один человек. Она увидела, как он поднял руку и поднес ее к голове.
– На месте, – сказала рация. Прибывший снял с плеча автомат и начал подниматься по трапу на палубу «Надии». Она продолжала двигаться по направлению к судну. Наблюдала, как одинокая фигура взбирается по трапу, и тут вдруг приехавший остановился. Он взглянул вниз на понтон. Ей было плохо видно из‑за того, что лодка подскакивала на волнах. Она выпустила дроссель скорости и предоставила катамарану самостоятельно плыть вперед, ныряя и взлетая на волнах. Мужчина что‑то снял с пояса.
– Постой, – сказала рация. – Вижу катамаран, второй. Кто‑нибудь?…
Она увидела, как он поднял к лицу какой‑то другой предмет; поднес его к глазам; держит как бинокль. Он посмотрел вниз, потом вдаль, затем описал биноклем полукруг и замер, уставившись в ее сторону.
– Черт знает… Артуро? Алло? Кто…
Чтобы найти предохранитель, ей пришлось опустить взгляд; она щелкнула рычажком и снова взглянула в сторону судна. Автомат наполнил мир звуком; прицел ослеп от вспышки, когда она открыла огонь.
– Черт знает… – снова сказала рация. Ей показалось, что пули не долетают до цели, и она подняла автомат, брыкающийся у ее плеча, повыше.
С судна, с середины трапа, ведущего на палубу, раздался ответный огонь. Она отбросила автомат, слыша за спиной эхо выстрелов; отражаясь от корпуса «Накодо», они напоминали звяканье пустой консервной банки.
Она нащупала на дне катамарана крупнокалиберный пулемет и с лязгом подняла. Кое‑как установив его, нажала на спуск.
Пулемет так лягнул ее в плечо, что она чуть было не вывалилась из лодки. Ленивая цепочка трассирующих пуль, ввинчиваясь в ночное небо, полетела в сторону «Надии». Отдача была настолько сильна, что катамаран начал разворачиваться в противоположную сторону. С борта сверкнули вспышки ответного огня.
Она ругнулась, бросилась плашмя на дно и лежа слушала, как впереди с глухими всплесками щелкают по воде пули. Укрепила пулемет на выступающем носу катамарана, так чтобы V‑образные сошки уперлись в грубую резину носа. Собственных огней судна, которые освещали трап и понтон, было вполне достаточно, чтобы увидеть цель. Оттуда сверкнул огонь. К тому моменту, когда до нее долетел звук выстрелов, она уже стреляла.
Трассирующие пули помогли. Она повернула пунктирную линию и подняла выше, пока ее конец не уперся туда, откуда шел ответный огонь. Катамаран снова начал разворачиваться. Пулеметная лента бряцала и звенела на дне лодки, словно конвейер фабрики стеклотары; гильзы отлетали вбок и шипели, соприкасаясь с поверхностью озера.
– Эй! Да я тебя!… Ну сукин сын! 
Это вновь ожила рация, заговорив голосом Дендриджа. Она сняла палец с гашетки; по рации были слышны звон и хлопки, и она догадалась, что эти звуки издают ее пули, ударяясь о корпус судна.
– Ну иди же сюда, падла. Ну, гад!
Судя по звуку, что‑то тяжелое бухнулось на палубу, издав металлический звон.
Она возобновила стрельбу. Пулеметная лента втянулась в пулемет и закончилась. Хисако повернулась, откинула крышку ящика с боеприпасами, отыскала конец пулеметной ленты, подтащила его к приемному механизму и с помощью кулака принялась утрамбовывать на место, пока не услышала щелчок. Выпустила две длинные очереди, и катамаран опять стало разворачивать отдачей. Отложив пулемет, она взяла АК‑47 и прильнула к прицелу ночного видения. Снова корпус «Надии»; чья‑то фигура, прихрамывая, проскочила последние ступеньки трапа и залегла за обвисшим корпусом спущенного катамарана.
– Эй! Эй! – заговорила рация. – Отвечайте! Кто это был?
– Мы идем к вам, jefe. 
Она взяла рацию, надавила большим пальцем на кнопку, почувствовала щелчок.
– Мистер Дендридж? – произнесла она.
Она склонилась вперед, уперла в плечо приклад пулемета и прицелилась в понтон, еле различимый на фоне корпуса «Надии».
– Что… черт! Мисс Онода? – Дендридж закашлялся, рассмеялся. – Наша маленькая желтолицая приятельница? Так это вы там с пулеметом?
Она снова нажала на спусковой крючок.
– Привет, – сказала она.
– Господи, надо же! Вы еще живы?
– Нет, – ответила она.
Катамаран продолжал дрейфовать. Она снова взяла АК‑47, вгляделась в серый пейзаж. На «Накодо» по‑прежнему не было заметно признаков жизни. «Ле Серкль» был закрыт кормой «Надии». Она прислушалась, не донесутся ли звуки двигателя.
– Ха, мисс Онода, – снова ожила рация. – Мертва, а лягаешься, а? – прохрипел Дендридж. – И кто же это, черт побери, научил тебя так стрелять?
Она не ответила. Снова проверила пулемет, отложила его в сторону, шагнула к корме и запустила мотор.
– Что вы делали без меня, леди? Что вы задумали? Откуда у вас рация?
Она вывела надувную лодку на курс, параллельный корпусу судна, и поплыла в сторону носа «Надии», чтобы не встретиться с лодками, направляющимися туда с одного из двух оставшихся судов. Дендридж прибыл с «Ле Серкля», а не с «Накодо». Прицел ночного видения на АК‑47 показывал, что около «Накодо» по‑прежнему все спокойно.
– Мисс Онода, давайте поговорим! Вы спутали нам все карты. Думаю, я имею право рассчитывать на какие‑то объяснения. Давайте поговорим!
– Я попала в вас? – спросила она, отложив автомат и снова взявшись за рацию.
– Так, царапина, как говорят в нашей профессии, – засмеялся Дендридж. – Вы не перестаете удивлять меня, мэм. Черт, что вы имеете против нас?
Он снова засмеялся.
– У вас все хорошо, мистер Дендридж? – спросила она.
– Черт, лучше не бывает. А у вас?
– То же самое.
До клюзов «Надии» оставалось метров пятьдесят. Она начала разворачивать катамаран носом к понтону. Затем отпустила дроссель, выключила двигатель и снова устроилась за пулеметом.
– Отлично! Ну так вот: между нами, похоже, возникли некоторые разногласия, но я уверен, что мы сумеем договориться. Я только хочу, чтобы вы знали, против вас лично я ничего не имею… – Она услышала, как он издал какой‑то нечленораздельный звук, и представила себе, что он там, на понтоне, меняет свою позицию. Она снова посмотрела через прицел ночного видения. Никакого движения. – … Но согласитесь, что это самый неудобный способ вести переговоры, не так ли? Я понимаю, что у вас своя точка зрения и все такое, но я хочу только немного поговорить с вами и надеюсь, вы удостоите меня чести быть выслушанным, правда? Как я понимаю, вас не устраивают некоторые аспекты того, что мы тут собираемся сделать. Я и сам знаю, что… хм… не все аспекты поведения этих ребят соответствуют пунктам Женевского соглашения и все такое прочее, но…
Левой рукой она вдавила одну из пулеметных сошек в эластичную резину, а указательным пальцем правой нажала на курок.
Пулемет чуть не пустился вскачь, он лаял, трещал и шипел. Пулеметные очереди помчались над озером, местами отражаясь в спокойных водах, у края понтона заплясали белые фонтанчики. Во время паузы, когда наводила пулемет, она слышала, как заорал Дендридж. Пулемет у ее плеча снова затрясся, трассирующий пунктир изгибался и опадал. Она увидела искры, а затем сноп пламени, когда на понтоне вспыхнули бочки с топливом.
Она подняла голову и посмотрела на понтон. На фоне темного корпуса поднялся невысокий огненный грибок и покатился колобком, подбирая под себя пламя, как женщина, придерживающая юбку. Из‑под колобка то выскакивал, то снова прятался язычок пламени, огонь распространялся по понтону, растекался от него по воде.
– Черт побери, мисс Онода, хороший выстрел, – закричал Дендридж по рации. – В самый раз, а то у меня тут было холодновато. Ну спасибо, мэм.
Она снова склонилась над грудой оружия, сложенного на дне катамарана, нашла и подняла то, что искала. Отвернулась от далеких огней горящего понтона и, достав из нагрудного кармана зажигалку, исследовала устройство.
– Jefe… 
– Помолчи!… Мэм, вы произвели на меня неизгладимое впечатление. По‑настоящему, вы должны быть на нашей стороне. Это мое искреннее мнение, так что примите его как комплимент. Именно об этом я хочу с вами поговорить. Послушайте, по‑моему, вы многое просто не до конца понимаете. Речь сейчас идет о геополитической ситуации в этом районе. Я хочу сказать, что на самом деле вы и так на нашей стороне. Я серьезно. Ведь вы – нация коммерсантов; и речь идет о вещах, которые и для вас тоже важны. Эх, черт, миссис Онода! Ведь тут все дело в коммерческих интересах; речь идет о торговле, о сферах влияния и… и благоприятных возможностях; возможностях влиять и властвовать… вы меня слушаете, мисс Онода?
– Продолжайте, – ответила она рассеянно, пожалев, что не очень разбирается в кириллице.
– Хорошо. Продолжим наш разговор. Это очень важно. По крайней мере, на мой взгляд. А на ваш, мисс Онода? На ваш взгляд, это тоже важно?
Она подняла тяжелое устройство на плечо и попробовала нажать на несколько кнопок. Устройство завыло, но прицел оставался темным. Она попробовала другие переключатели, нашла предохранитель и перевела его вперед и наверх. Тон воя изменился.
– Я просто уверен, что вы со мной согласны. Вы же рассудительная женщина, это сразу видно. Очень умная и рассудительная. Я уверен, что могу говорить с вами на равных, так что давайте поговорим. Понимаете ли, даже великим людям иногда приходится опускаться ниже низкого; от этого никуда не денешься. Можно сколько угодно дистанцироваться от тех, кто орудует там, внизу, то есть, вернее сказать, дистанцироваться от режущего лезвия, но ответственность за него все равно остается на вас. В нехорошем мире приходится делать нехорошие вещи, если хочешь сохранить способность оставаться хорошим. Понимаете? Я хочу сказать, что большинство людей считают, будто истина и добро неотделимы друг от друга, а это совсем не так; да и быть так не может. Это – лезвие бритвы, мисс Онода, самое натуральное лезвие. Нужно балансировать, нужно все время что‑то делать, понимаете? Стоит вам только остановиться, подумав, будто вы все так здорово наладили, что спокойно можно пустить дело на самотек, тут вам и конец. Не завтра и, может быть, даже не через год, но все равно скоро; как только вы отпустите вожжи, это и будет началом конца. В этом убедились римляне, испанцы и англичане тоже. Вы должны оставаться динамичными, или вы пропадете; вы утонете в трясине терпимости; вы придете к упадку. Свободное общество… свободное общество, как в Америке! Эта ерунда постоянно бродит где‑то подспудно; люди всегда мечтают о спокойной жизни, хотят хипповать, хотят, чтобы сохранялись так называемые мирные условия существования… все это, черт побери, возможно, но только ненадолго, а…
Она нажала кнопку. Прицел ожил; видимость была более зернистой, чем в ночном прицеле автомата, но кипящий огненный столб на понтоне был отчетливо виден как яркий разрыв в покрове ночного мрака. После того как она навела аппарат, вой превратился в гортанное покашливание, словно испорченные часы сердито затикали возле уха. На дисплее прицела появились красные цифры. Она нажала спусковой крючок.
Последовала долгая пауза, и она уже хотела было опустить аппарат, чтобы вновь осмотреть его.
Но пока она, не успев ничего предпринять, еще только обдумывала, что сделала не так и что надо сделать, чтобы устройство заработало, оно неожиданно сработало само.
Труба вздрогнула, ударила ее по плечу, толкнув в шею и в ухо. Это был не шум, это был звук за порогом слышимости, резкий монтажный стык, который вдруг отрезал ее от мира, находящегося за пределами ее внезапно оглохших ушей.
Вокруг нее полыхнула вспышка. Пламя вырвалось, и, прежде чем она успела понять, что видит перед собой свое отражение, отброшенное вспыхнувшим светом на мокрую резину катамарана и водяную рябь перед его носом, оно уже сузилось и стрелой рванулось вперед.
Вихляво буравя темноту, яркая искра с ревом промчалась над водой.
Она встретилась с огненным цветком на понтоне и взорвалась.
У взрыва, казалось, не было начала; Хисако подумала, что сморгнула и пропустила этот момент. Он просто внезапно оказался там; бело‑желтый, зазубренный всплеск раскаленной пены, просвечивающий сквозь красно‑оранжевое пламя.
Звук прорвался сквозь звон в ушах, за ним последовало эхо, сначала резкое, потом приглушенные раскаты, затихающие и гаснущие.
– Jefe, – услышала она по рации. Затем:
– Alia! 
Вода всколыхнулась под катамараном. Надувная лодка содрогнулась, когда Хисако выбросила за борт пустую железную трубу ПЗРК и увидела справа мигающий огонь выстрелов. От двигателя отлетели искры, и угасающий звон рикошета наполнил над ней воздух, в то время как впереди заплясали новые белые фонтанчики. Катамаран под ней взбрыкнул, и двигатель внезапно замолчал. Одна ее рука лежала на борту надувной лодки, и она почувствовала под пальцами, как из корпуса выходит воздух. Мигающие огоньки появились вновь, три‑четыре рвано пульсирующие вспышки.
Спиной вперед она опрокинулась через борт в воду.

Глава 11
СНОВЕЩАНИЕ

Вода была чем‑то чуждым, противным и всепроникающим, она вкрадчиво просачивалась, пропитывая собой камуфляжную одежду, которая облепляла тело. Хисако набрала воздуха, нырнула, продираясь сквозь черную воду подальше от катамарана. Вокруг с барабанной дробью сыпались в воду пули. Сквозь эту дробь слышалось завывание подвесного мотора чужой надувной лодки.
Сапоги мешали плыть и тянули на дно. Она вынырнула, чтобы глотнуть воздуха, и, выворачивая шею, оглянулась на надувную лодку; до нее было все еще очень близко. Она подтянула сначала одну ногу, затем другую, освобождаясь от сапог. Осматриваясь, она старалась надышаться впрок; чужая лодка была не видна из‑за той, с которой она только что спрыгнула, но пули так и свистели над головой. Вокруг катамарана вода была белой от вскипающих фонтанчиков. Отворачиваясь и набирая воздух, чтобы снова нырнуть и отплыть подальше от катамарана, она сняла с пояса оставшуюся гранату и расстегнула пряжку ремня. Граната и ремень выскользнули из ее пальцев, исчезли в глубине темного озера.
Она плыла под водой до тех пор, пока не почувствовала, что не сможет удержаться, чтобы не открыть рот, а темнота в глазах не сменилась пульсирующей багровой пеленой, и тогда она начала всплывать, стараясь вынырнуть на поверхность как можно тише. Другой лодки все еще не было видно, но стрельба слышалась громче, а катамаран, на котором она плыла, наполовину скрылся под водой, трясясь и подпрыгивая от разрывающих его пуль; искры отлетали от корпуса подвесного мотора, и как раз в тот момент, когда она смотрела на лодку, там вспыхнул огонь; сначала он вспыхнул на корме, когда загорелся топливный бак, но затем очень быстро распространился по всему катамарану; канистры вполне могли и взорваться. Не зная, взорвется ли от огня пластиковая взрывчатка, она набрала воздуха, нырнула и поплыла прочь, слыша и чувствуя, как последние одиночные выстрелы ударили по воде. Затем стрельба прекратилась. Звук подвесного мотора стал глуше, медленнее. Она ожидала грохота взрыва и сотрясения воды, но их не последовало. Легкие опять начали болеть, и она снова осторожно всплыла. Оглянулась.
Вторая надувная лодка выделялась силуэтом на фоне горящего от носа до кормы катамарана; в ней сидело три или четыре человека. Взревел мотор, и чужой катамаран отвернул от горящих остатков лодки, направившись в ту сторону, куда она сначала поплыла, прыгнув в воду. Она снова нырнула как раз в тот момент, когда начали рваться боеприпасы на горящем катамаране. Череда мощных гулких взрывов заглушила мотор другой лодки.
Она плыла без остановки, пока не почувствовала, что вот‑вот потеряет сознание; на этот раз она двигалась под прямым углом к первоначально выбранному направлению. Звук подвесного мотора, когда она услышала его вновь, звучал теперь отдаленно.
В следующий раз, когда она взглянула в сторону горящего катамарана, боеприпасы на нем подошли к концу; трассирующие пули взметнулись в небо, как фейерверк. Другого катамарана нигде не было видно. Она вновь набрала воздуха. Тут ее настигла ударная волна, и она подумала, что взорвалась пластиковая взрывчатка; но за первым взрывом последовал второй, потом еще один, и шум мотора начал приближаться. Она вильнула, изменив курс, и догадалась, что боевики бросают гранаты.
Когда она снова вынырнула, то постаралась сделать это совершенно бесшумно. Катамаран, залитый светом пламени, был в двадцати метрах от нее. Четыре человека. В руках у одного – что‑то вроде тупорылого бинокля с толстыми линзами. Другой широко размахнулся, произвел бросок – и метрах в десяти – пятнадцати от нее раздался всплеск. Она хотела тут же нырнуть, но передумала. Следила, как человек с прибором ночного видения медленно поворачивается в ее сторону.
Граната взорвалась; она почувствовала удар, от которого ее чуть не сплюснуло. Она услышала свой собственный всхлип, хотя нос и захлестнуло поднявшейся от взрыва волной. В тот же миг, когда наблюдатель должен был взглянуть в ее сторону, она нырнула и скрылась под водой. Подвесной мотор прорычал и прочихал совсем рядом. Затем, набрав обороты, раскатисто взревел. Опять гранаты; достаточно близко, чтобы больно ударить по ушам, хотя уже не так сильно, как первый раз.
Когда она всплыла снова, они оказались метрах в ста. Огонь на горящем катамаране был уже не таким ярким, и сквозь вернувшийся знакомый звон в ушах она слышала треск пожара. Бросив еще несколько гранат, четыре человека в надувной лодке решили посмотреть на то, что осталось от понтона «Надии».
Они плавали взад‑вперед вдоль корпуса судна и кричали тоненькими голосами: – Jefel Jefe! Сеньор Дендридж! Желая увидеть все своими глазами, она подплыла поближе. Огни с «Надии» и догорающий пожар на пробитом катамаране давали достаточно света, чтобы разглядеть понтон, на котором раньше находился Дендридж. Там уже догорали последние оставшиеся щепки настила и пустые бочки из‑под топлива. Один из боевиков, приплывших в лодке, оглядывал поверхность озера в аппарат ночного видения, другой светил вокруг фонариком. Темный корпус «Надии» возвышался над ними, как утес, поблескивая в последних оранжевых вспышках угасающего катамарана.
Они еще несколько раз выкрикнули имя Дендриджа, затем один из них указал на воду и что‑то закричал. Двигатель продолжал молчать, но лодка, сверкнув белым брюхом, рванула вперед, затем остановилась. Один из боевиков вытащил что‑то из воды. Они осветили находку фонариком. Что бы это ни было, находка оказалась невелика по размерам, и никто из них ничего не сказал; она со всплеском полетела обратно. Черный катамаран, блеснув белым днищем, развернулся и поплыл обратно к понтону; двое из боевиков, осторожно ступая по обломкам, подошли к трапу и поднялись наверх. Хисако оглянулась на сгоревший катамаран. Освещенный пламенем еще не до конца догоревших бортов, он кормой ушел в воду.
Работая ногами, она очень медленно продвигалась вперед, периодически ныряя и позволяя волнам накрывать ее. Фонарик на ожидавшем у искореженного понтона катамаране совершенно произвольно перемещался с места на место.
Поднявшимся на судно боевикам потребовалось время.
Однажды она ехала в поезде по туннелю, проложенному под морским дном.
Ветка от Хонсю до Хоккайдо была построена сравнительно давно; поезда регулярно ходили от одного острова до другого по тридцатикилометровому туннелю под водами Сунгарского пролива, над которым плыли туманы и бушевали осенние штормы. С начала зимы и до самой весны, а также при неблагоприятном прогнозе погоды она предпочитала вместо парома пользоваться поездом. В один прекрасный декабрьский день ее поезд сломался в десяти километрах от берега, под бушующим морем.
Люди нервно переговаривались. По внутренней связи им сообщили, что ремонтная бригада уже в пути; никакой опасности нет. По вагонам прошли охранники, успокаивая тех, кто все же перепугался. Между незнакомыми людьми начал завязываться разговор. Дети играли в проходе, а она все продолжала сидеть, уставившись в окно, в каменную темноту. Та была совершенно черной, когда они ехали; оставалась черной и теперь, когда они остановились. Хисако заметила, что пока никто не двигается, отражение в окне можно игнорировать. Футляр со Страдивари лежал на соседнем кресле.
Она не испугалась; ей показалось, что некоторые испугались просто потому, что прекратилось движение, а значит – что‑то случилось, дальше события могут принять нежелательный оборот, и все это окончится катастрофой, – но она не думала, что что‑нибудь подобное может произойти, предстоит только долгое и скучное ожидание, а затем путешествие возобновится, какие‑то разговоры продолжатся, какие‑то прекратятся. В конце концов, все приедут туда, куда надо, кто‑то сойдет на промежуточной станции, кто‑то в Саппоро; кого‑то встретят улыбки и заботливые руки, кто‑то, опустив голову, выпуская облачка пара изо рта и носа, быстро пойдет прочь искать такси, и наконец все разбредутся в разные стороны и уедут на машинах, автобусах или на метро.
Жизнь не богата экзотикой, иногда поневоле обрадуешься даже неприятностям. Она поставила на стол локти, подперла голову рукой и стала изучать в окне собственное отражение.
Она была рада этой задержке. Иногда дела идут слишком гладко.
Это был своего рода тайм‑аут, когда можно просто посидеть и подумать; на то, чтобы сесть и подумать, никогда не остается времени. Вся ее жизнь была распланирована, каждый месяц, неделя, день и даже час были расписаны по минутам в соответствии с той или иной функцией, они были наполнены обязанностями; некоторая же часть ее жизни, напротив, оставалась совершенно пустой – та, что не была связана с музыкой и предназначалась для друзей, для того, чтобы расслабиться и отдохнуть. Отдых. Большинству ее знакомых это понятие было, можно сказать, вообще незнакомо, но Хисако постоянно находила для отдыха дни и даже недели, не понимая, как люди могут обходиться почти без выходных. Она получала от своей работы огромнейшее наслаждение, но иногда ей требовалось от нее отдохнуть.
Как бы там ни было, но эта задержка в поезде, застрявшем в туннеле под морским дном, в то время когда где‑то наверху рокочут волны, с которых штормовой ветер срывает брызги, была своего рода призом, подарком судьбы. Нежданно‑негаданно у нее появился шанс взглянуть на свою жизнь со стороны и спокойно подумать. Она чувствовала, что ей это просто необходимо.
Санаэ Наритоми хотел на ней жениться.
Вода была теплой; попав под одежду, она нагрелась до температуры тела. Хисако чувствовала себя достаточно сильной, чтобы плыть так часами, для нее это был практически отдых. Двое боевиков, которые поднялись на судно, вышли на палубу и, встретившись, нервно замерли у леера; испанских слов, тем более на таком расстоянии, она не понимала, но по голосам можно было догадаться, что они потрясены и разозлены. Снова и снова она слышала слово «muerto». Она знала, что это значит, вполне могла понять. Muerto, muerto, muerto, muerto, muerto, muerto, muerto, muerto.
Небольшой пожар на понтоне постепенно совсем угас. Боевики присоединились к своим товарищам на катамаране и повернули лодку обратно к «Ле Серклю»; она последовала за ними.
Ей предстоял заплыв на длинную дистанцию.
Они встретились на банкете, который оркестр устраивал в честь его возвращения в Японию после десяти почти беспрерывных лет в Европе; сначала он там учился, потом сочинял музыку и дирижировал, затем настал вдруг его звездный час и он сделался знаменитостью – парижской, европейской, всемирной. Его портрет на обложке «Ньюсуика»; всевозможные приглашения; телевизионные передачи; фильм о его поездке с оркестром Халле по Советскому Союзу вышел на удивление занимательным, был тепло встречен критикой и получил приз в Каннах, а также принес немалые деньги, будучи выпущен в прокат; встречи со звездами и моделями, серия рекламных роликов с рекламой дорогого парижского одеколона. Плюс огромнейшая работа; коллеги‑дирижеры только качали головами: молодость молодостью, но он быстро сгорит.
Она видела обложку «Ньюсуика». Сан, как его решили прозвать гайдзины, даже выглядел словно кинозвезда. Буйная шевелюра черных, как вороново крыло, длинных кудрей – наследие его евразийской матери, – обрамляющая выразительное лицо, бледное и хищноватое; редкая фотография без улыбки, усмешки, ухмылки. Если же он не улыбался, то источал романтическую мечтательность. Тогда ему только‑только исполнилось тридцать, но выглядел он еще моложе. «Ньюсуик» заработал хорошие деньги на его портрете, ради которого многие девчонки посрывали со стен своих спален плакаты поп‑звезд, чтобы вместо них повесить портрет Сана, улыбающегося немного исподлобья одновременно дерзкой и застенчивой улыбкой и глядящего на них из‑под свесившейся на глаза густой челки.
Она была неприятно поражена. Его концерты, которые она слышала, были хороши; они были полны огня и драматизма и в то же время не казались вызывающими, при всем новаторстве в них чувствовалось уважение к исполнительской традиции. Да, конечно, дирижировать он умел, но к чему все остальное? Такая вызывающая самореклама казалась вульгарной, эгоцентричной. Еще не получив приглашения, она заранее решила, что не пойдет на банкет. Большинство музыкантов из оркестра, кроме разве что нескольких стариков, которых не вдохновила эта идея, горели желанием встретиться с ним, но она не входила в их число, она не собиралась идти на поклон к этому вундеркинду. Тридцать, думала она, совсем мальчишка! Она внезапно вспомнила то время, когда тридцать лет казались ей старостью. И вот уже ей тридцать шесть, но до сих пор она не ощущала себя старой.
Потом она подумала, что ведь пошла бы, будь это не он, а кто‑то еще; к тому же на банкете собирался быть один музыкальный критик, который недавно вернулся из Штатов и к которому она уже давно с интересом присматривалась, а тут как раз будет возможность с ним поговорить. Она пойдет, но не будет просить, чтобы ее представили этому мальчику с журнальных обложек. Она перерыла половину своего гардероба, прежде чем нашла то, что надо: не слишком просто, но и не настолько броско, чтобы можно было сказать, будто она хочет обратить на себя внимание этой звезды. Черный костюм западного покроя, жакет довольно короткий, как у танцовщиц фламенко, узкая юбка со скромным разрезом, скорее для удобства, чем для привлечения внимания. Белая шелковая блузка и гладкие черные чулки; черные туфли без каблука, так как журналист невысокого роста.
Она пришла попозже, на тот случай, если вначале была предусмотрена какая‑то официальная часть. Журналист был сильно простужен и сразу ушел, она едва успела обменяться с ним любезностями и проверить, не пришел ли он сюда с кем‑нибудь еще. Она чуть было не ушла вслед за журналистом, но осталась.
Побродила в толпе, чем‑то угостилась в буфете, поговорила с разными людьми. Она решила вернуться домой и почитать книжку, как только кто‑нибудь начнет приставать со скучными разговорами.
Когда она отходила от буфета, держа в руке маленькую бумажную тарелочку, ей поклонился господин Окамото. Рядом с ним, улыбаясь ей ослепительной улыбкой, стоял Санаэ Наритоми, одетый, как она подумала, на манер шулера с берегов Миссисипи. Он протянул ей длинную белую руку, в то время как Окамото сказал:
– Наритоми‑сан просил меня представить его вам…
Она взяла тарелку в другую руку. Он пожал ей руку и поклонился:
– Спасибо, господин Окамото. Госпожа Онода, я уже несколько лет мечтал познакомиться с вами. У меня есть все ваши записи.
Он сверкнул белозубой улыбкой, совершенно естественным жестом откинул назад волосы, с непринужденным «Разрешите?» взял с ее тарелки кусочек лосося и отправил себе в рот; она даже не заметила, как ушел господин Окамото.
– Вкуснотища! – сказал Наритоми. – М‑м‑м. Надеюсь, мы сможем вместе поработать. Я бы счел это за честь.
– Ну, – неуверенно сказала она, отставив тарелку на стол у себя за спиной, но тут же забрав ее обратно из страха показаться невежливой – вдруг он подумает, что она отставила тарелку только для того, чтобы он больше с нее ничего не взял.
Ее бросило в жар.
– Ну, – снова сказала она, чувствуя себя такой косноязычной дурочкой, какими, вероятно, всегда делались женщины, разговаривая с ним. – Я ведь играю в оркестре. И раз уж вы будете с нами гастролировать, мы обязательно будем вместе играть.
– Не то, – щелкнул он пальцами и быстро покачал головой. – Я имел в виду более тесное сотрудничество. Я бы счел за честь как‑нибудь выступить вашим аккомпаниатором; и у меня есть несколько пьес… они, возможно, не так уж хороши, может быть, ненамного лучше моей чисто дилетантской игры на рояле… – Она слышала его чисто дилетантскую игру на рояле; он вполне бы мог сделать карьеру концертного пианиста, если бы не избрал стезю дирижера. – Но я бы был просто… – Он покачал головой и порывисто стиснул ладони. Интересно, подумала она, чем это от него пахнет; уж не тем ли самым одеколоном, который он рекламирует? – … Я был бы в восторге, если бы их сыграли вы. Я всегда любил виолончель, особенно ваше исполнение. Нет, совершенно серьезно! Я действительно надеюсь, что вы сделаете это для меня. Но что ж это я! – Он хлопнул себя по лбу, сам усмехнувшись театральности своего жеста. – Не стоило мне так пускаться с места в карьер, да? Как же я забыл, что нужно было начать со светской болтовни, так ведь? Надо было вас сперва умаслить, смутить комплиментами, потом сказать, как я рад, что вернулся в Японию, и что, мол, да, я очень хорошо долетел, да, я сам пользуюсь теми вещами, которые рекламирую на телевидении, и ни один гайдзин на самом деле не… но сейчас я, кажется, слишком уж заболтался, да? Это от нервности. А знаете, эта лососина действительно очень вкусная, вы не возражаете?…
Он стоял, улыбался и ел.
Она поймала себя на том, что тоже улыбается, и еще шире, чем он, и мысленно спросила себя, как давно она уже стоит с таким видом. Кивнула и прикусила слегка губу, чтобы взять себя в руки.
– Я уверена, что мы сумеем что‑нибудь организовать.
Они разговорились. В конце концов его утащили встретиться с какими‑то большими шишками из фирмы «Сони», которая спонсировала некоторые концерты.
– Не вздумайте улизнуть, не попрощавшись! – крикнул он ей, уходя.
Она кивнула. В горле у нее пересохло, лицо горело, глаза расширились. Она пошла искать какой‑нибудь охлаждающий и успокаивающий напиток.
Когда она собралась уходить, он уговорил ее остаться еще на полчасика, пока не кончится банкет. В его номере в «Нью‑Отани» будет вечеринка. Он настаивал, умолял.
Еще разговоры во время вечеринки, потом уже за полночь они впятером или вшестером направились в гайдзинский клуб в Роппонги. Сан сыграл блиц‑партию в триктрак с одноруким австралийцем (да, ловил акул; нет, в автомобильной аварии), перекинулся шутками с гороподобным громилой из якудзы, с татуировкой на веках, затем играл в баре на рояле; он позаимствовал кожаную сумку у официантки и напялил ее себе на голову, чтобы быть похожим на Чико Маркса, тыкая при этом в клавиатуру одним, согнутым как пистолет, пальцем.
Ближе к рассвету они на арендованном «мерседесе» поехали в доки Иокогамы. Сзади сидела еще парочка наиболее стойких гостей: рано полысевший телевизионный продюсер и роскошная длинноногая рекламная модель; оба за время поездки уснули, свалившись на сиденье из коричневой кожи, его голова блестела на ее мягком золотистом плече.
Сан выглядел несколько разочарованным тем, что они уже перестали искать новых развлечений. Он пожал плечами. Они вылезли из машины. Сан подышал предрассветным воздухом, потом постоял, глядя с благодушной улыбкой на спящую на заднем сиденье «мерседеса» парочку. С такой улыбкой люди обычно смотрят на крошечных младенцев.
– Ну разве они не прелесть, а? – сказал он.
Затем отвернулся, подошел к краю дока и встал, глядя в туманную даль, в которой виднелись суда и портовые строения, туда, где над мачтами и портовыми кранами вставало красное тусклое солнце. Звучали сирены, воздух был прохладным, а утренний бриз приносил запах океана.
Он положил для нее свой пиджак на швартовую тумбу, а сам сел у ее ног, свесив пятки с причала, и уставился на ленивую воду, где полузатонувшие доски и гонимые ветром серые комки полистирольной пены покачивались на масляной пленке.
Он достал серебряный портсигар. Она не видела, чтобы он курил. Затем она почуяла запах травки.
Будешь? – спросил он, предложив ей косяк после двух затяжек. Она взяла.
– Я не дал тебе сегодня поспать, – сказал он.
– Все нормально.
– Повеселилась?
– Угу.
Она отдала косяк обратно.
– Думаешь, мы поладим?
– Думаю, да.
– Я тебе сначала не понравился, правда? – взглянул он на нее.
– Да, – слегка удивившись, ответила она. – Но это было совсем недолго. У тебя все так быстро сдаются?
– О нет, – покачал он головой. – Некоторым я так и не мог понравиться.
Они немного помолчали; она слушала, как плещется у ее ног вода, следила, как дымит трубой сухогруз – он проплывал в полумиле от берега, направляясь в открытое море, – а затем услышала, как на прощание взвыла, отозвавшись эхом от окружающих судов и складов, его сирена. Он снова протянул ей косяк.
– Ты переспал со всеми кинозвездами? – спросила она.
Он засмеялся.
– Раз или два случалось. – Он взглянул на нее. – Я не отношусь к людям со строгой моралью, Хисако.
– Легко поддаешься увлечениям? – кивнула она сквозь дым, чувствуя легкое головокружение.
– Боюсь, что так. – Он, как бы сдаваясь, поднял руки вверх, потом вдруг согнул одну и энергично почесал в затылке.
– Да, – сказала она, внимательно изучая кончик косяка, – я тоже.
Он издал нечто среднее между кашлем и смешком и взглянул на нее.
– Правда?
– Правда. В наши дни это, конечно, опасно, но…
Она протянула ему обратно косяк. Он сделал глубокую затяжку.
– Гм‑м…
– Что?
– Как думаете…
– Что?
– Могу ли я соблазнить вас…
– Да.
– … и вернуться… – Он оглянулся на нее, помедлив.
– Да.
– … ко мне в номер? – закончил он с улыбкой.
– Да.
Она обогнула корму «Надии» и поплыла к «Ле Серклю». Вода оставалась теплой, а волны небольшими. Она плыла ровно, стараясь найти ритм, который бы устраивал и ее тело, и воду, чувствуя себя почти в трансе. Несколько раз ей показалось, что она слышит гром. Ветер явно крепчал, и волнение усиливалось. За спиной медленно отдалялась «Надия». Корабль, отплывавший в то туманное утро из Иокогамы, столько лет назад и в другом полушарии, был обычным сухогрузом.
А вдруг, проскочила в ее голове мысль, это была «Надия»?
Понтон «Ле Серкля» был ярко освещен; в сравнении с ним само судно казалось темным. На понтоне стоял боевик, который через прибор ночного видения следил за водой. Она несколько изменила курс, направившись к носу судна. С северо‑запада за холмами сверкнула молния, запоздало и смутно над озером прокатились раскаты грома. Когда она подплывала к клюзам судна, нависающего во тьме черным утесом, по воде зашлепали дождевые капли.
Добрая сказочка, сказала она своему отражению в темном окне вагона. Слишком хороша, чтобы быть правдой. Всего через несколько месяцев после их встречи он, красивый и блестящий, захотел, чтобы они стали верны друг другу и поженились, и жили вместе (если она хочет, он навсегда останется в Японии, никогда больше никуда не полетит; она сказала ему, чтобы он не сходил с ума, испугавшись, вдруг он и впрямь говорит это отчасти серьезно), и, если она захочет, завели бы детей. Он любил ее, хотел ее, был создан для нее.
Иногда она чувствовала себя с ним вдвое моложе, иногда – вдвое старше своих лет. Рядом с ним она порой ощущала себя девчонкой, взирающей в немом изумлении на его неожиданные выходки и до глубины души потрясенной его поклонением, которое в следующий миг сменялось вспышкой пылкой страсти. В иные моменты он бывал таким восторженным, преисполненным живого энтузиазма, выказывал такую ребяческую наивность, что она чувствовала себя бабушкой, которая только качает головой, глядя на буйный порыв юности и зная, что все это ни к чему хорошему не приведет, и ворчит, что дело кончится слезами.
Она сказала, что поедет к матери и все там обдумает, обсудит с нею его предложение. Он тоже хотел ехать, но она не разрешила. На станции он был печальным и подавленным и просветлел только тогда, когда увидел продавца цветов и купил ей столько роз, что она с трудом могла их унести. Всю охапку, кроме одной розы, она оставила у охранника, постеснявшись идти с таким букетом через вагон. Единственный цветок, который она взяла с собой, лежал перед ней на столике, его отражение темнело в смотрящем на каменную стену оконном стекле.
Держа розу за стебель, она катала ее по столику, наблюдая, как бархатные мягкие лепестки сминаются под тяжестью цветка, а потом снова расправляются, очутившись сверху. Она сама не знала, что сказать матери. Как всегда, Хисако скрыла от нее это свое увлечение. Она не знала, читала мать что‑нибудь об этом в газетных сплетнях или нет; обыкновенно она, как и ее подруги, не читала светскую хронику, но… Ладно, это может оказаться для нее сюрпризом, а может, и нет, и тут уже ничего не поделаешь. Но что скажет мать? Ей вдруг стало тяжело при мысли, что мать, скорее всего, обрадуется и будет уговаривать ее, чтобы она согласилась. И сразу задумалась, что означает эта тяжесть.
Она все сидела и катала розу взад‑вперед. Какой бы счастливой она могла стать, подумала Хисако. Какой счастливой, довольной, удовлетворенной. Она приложила большой палец к шипу и надавила, ощутила укол и стала наблюдать, как на бледной коже подушечки пальца проступила маленькая алая капелька. Она задумалась над тем, сколько часов провела за инструментом с неизменным ощущением того, что музыка должна что‑то компенсировать, что она играет ради того, чтобы восполнить нечто такое, чего недостает в ее жизни. Жила тихо, если не сказать добродетельно, и если она и позволяла себе отвлечься, то всегда знала, что после передышки будет играть еще лучше. Она никогда не позволяла себе слишком высоко поднимать голову; никогда не гналась за наслаждениями, довольствуясь теми радостями, которые находила в любви к музыке, редких мимолетных романах, общении с друзьями. Ей нельзя было распыляться на обыкновенные удовольствия, жить слишком полной, яркой, насыщенной жизнью.
Почему? Да потому.
Спустя некоторое время она перестала катать цветок взад‑вперед по столику, а взяла свою единственную розу и спрятала в футляр для виолончели.
Раздался лязгающий звук, вагон дернулся и качнулся, а значит, был подан запасной локомотив, – а она так и не пришла еще ни к какому решению. Поезд двинулся, пассажиры захлопали в ладоши. Жизнь возобновилась, а она все думала и думала, и мысли ее блуждали по тому же кругу.
Она не заслужила этого, но много ли найдется людей, которые получают то, что они заслужили? Это будет ад; он начнет увлекаться другими женщинами, в конце концов, он же моложе ее, а то, что было между ними, пройдет, это лишь мимолетная вспышка. А может быть, они вместе состарятся, и он всегда будет любить то, что спрятано в ней, то, за что он, наверное, ее полюбил, ведь она далеко не так привлекательна, как все эти кинозвезды и модели. Нет, это слишком, она сделает из себя посмешище… но жизнь коротка, и что‑то должно в ней произойти.
Мать встретила ее на станции, веселая и оживленная; Хисако не помнила, чтобы видела ее раньше такой молодой. Та радостно обняла дочь и даже не упомянула о трехчасовом ожидании. «Она, должно быть, все знает», – устало подумала Хисако.
Госпожа Онода взяла дочку под руку. Она решила, что Хисако должна первой об этом узнать. У нее новый друг, замечательный человек; она извинялась, что до сих пор держала это в секрете, но иначе пошли бы разговоры, и она хотела подождать, пока их отношения не будут официально оформлены. Она уверена, что Хисако он тоже понравится. Она так счастлива! И подумай, теперь ты больше не будешь наполовину сиротой!
Хисако улыбнулась и сказала матери, что очень рада за нее.
В тот вечер она спустила розу в унитаз.
Она нашла швартовую бочку и забралась на нее. Теперь дождь пошел большими невидимыми каплями, холодными и тяжелыми. Несколько минут она отдохнула, затем подняла взгляд к нависающему над головой V‑образным выступом носу корабля. Она видела его очертания скорее в своем воображении, чем наяву: огней на носу горело немного, и свет их был очень тусклым. Дождь усилился, струи хлестали в лицо. Вздохнув, она посмотрела вниз, потом пожала плечами и, встав на слегка наклоненную скользкую поверхность, взялась за швартовый конец, тянущийся к судну. Она ухватилась за него покрепче – он был мокрый, но не масляный. Обхватив его ступнями, она напрягла мышцы и сильно оттолкнулась ногами, потом подтянулась на руках. Оказалось не так уж и трудно.
Она полезла вверх.
К тому времени, когда она забралась на борт, дождь уже колотил, как гравий, сыплющийся из самосвала; над холмами гремели раскаты грома. Через клюз она заглянула на судно: пустая серо‑черная палуба под проливным дождем. Она просунула голову в клюз и вспомнила про камеры. Камера была направлена на корму, так что она не попадала в поле ее зрения. Пролезла через клюз и спряталась под кожухом лебедки. Вокруг молотил дождь. Опять высунула голову и стала всматриваться в надстройку, которая, как островок, возвышалась над пространством палубы, покрытым змеящимися трубами.
Она задумалась, что делать дальше. Почему она все это делает?
Потому. Потому что ей не придумать ничего лучшего.
Она тихонько про себя рассмеялась, знобко дрожа в прилипшей к телу одежде.
На мостике горели красные лампочки. Она видела, как кто‑то ходит там, в сухом теплом свете. Правый борт осветила молния, отбросив электрические голубые тени на белый утес надстройки.
У меня нет никакого оружия, подумала она. Одни лишь пустые руки. Даже нож утонул вместе с ремнем.
Она заметила движение: сквозь стену дождя в свете фонарей нижней палубы с понтона поднялся по трапу человек в военной форме. Хисако проследила, как этот боевик встретился с другим, худощавым, и как они оба скрылись в надстройке. Вскоре после этого на танкере погасли все огни, остался только красный свет на мостике.
Сначала это ее удивило; она подумала, что если они действительно боятся внезапного нападения, то должны были бы осветить все судно прожекторами… но тут же вспомнила о приборах ночного видения. На первый взгляд это казалось разумным.
Она подождала, пока ее глаза привыкнут к темноте. Теперь она могла разглядеть на далеком мостике боевиков. Их было несколько, и все с инфракрасными биноклями. Она нашла поблизости место, где можно было бы спрятаться под переплетением труб, так что если снова включат огни и воспользуются телекамерой или просто придут проверить, ей можно будет укрыться от глаз. Через некоторое время на мостике остались для наблюдения только два боевика, потом только один; он сидел на стуле посреди мостика, смотрел по сторонам и время от времени подходил для проверки то к правому, то к левому окну.
Грянул гром, и над головой, осветив судно, холмы и остров, вспыхнула молния. После одной из молний, когда часовой с прибором ночного видения смотрел в другую сторону, она сделала первый рывок вперед.
Выждав, когда часовой опять отвернулся, она сделала следующий бросок, затем проползла по залитой дождем палубе до укрытия под главным трубопроводом. Здесь она почувствовала себя в относительной безопасности, отсюда она могла свободно пробраться на четвереньках до середины палубы, где торчали головки клапанов и находились насосы и пульт управления загрузкой и выгрузкой содержимого танков. У нее над головой сверкающие молнии озаряли голубым светом раскинувшуюся по всей палубе сеть трубопровода, выхватывая из тьмы миллионы стремительно падающих сверху дождевых капель. Она стала пробираться вперед.
На четвереньках она поползла по мокрой палубе, то и дело моргая, чтобы стряхнуть с ресниц дождевые капли. Подтягивалась на руках и локтях, отталкивалась ногами. Старалась придумать, что будет делать, но ничего особенного в голову не приходило. Она подозревала, что уже исчерпала отпущенное ей на сегодня везение и эти всполошившиеся, нервничающие ребята вряд ли окажутся такой простой добычей, как те, на «Надии». Тогда она всех захватила врасплох; обыкновенно так не бывает.
Зуд в промежности заставил ее остановиться и почесаться. Кожа опрела, надо было, несмотря ни на что, выбрать время и как следует помыться. Но теперь ничего не поделаешь, тогда было некогда, а…
Тут вдруг ее неожиданно стошнило.
Желудок был почти пуст, поэтому вырвало ее в основном желчью; она смотрела на то, что выдавливает из себя, стараясь делать это как можно тише, и не переставала при этом удивляться. Это было совершенно неожиданно. Никакой тошноты она не чувствовала. Выдавив последний тяжелый плевок, она перевернулась на спину под фланцами, соединяющими два отрезка трубы, где дождь стекал почти сплошной струей. Она подставила рот под плещущую струю и стала полоскать и сплевывать, полоскать и сплевывать; затем принялась глотать и глотать.
«Уф!» – сказала она сама себе.
Перевернувшись на живот, она поползла дальше. Дождь скоро смоет рвоту, так что обнаружить ее по этим следам они не смогут. Снова за трубами над ее головой сверкнула молния, нарисовав на ее спине черные полосы.
Она добралась до скопления клапанов и снова взглянула сквозь косые полосы дождя на мостик и какое‑то время не отводила оттуда взгляда. Там по‑прежнему был только один человек. Затем откуда‑то сзади появились еще двое. Они несли какую‑то длинную трубу, вроде ПЗРК. Один из них взял прибор ночного видения и начал осматривать палубу; ей пришлось время от времени нырять под трубы, но по мере возможности она продолжала наблюдать. Было похоже, что один из них обучает боевика на мостике, как пользоваться зенитной установкой; он поднимал ее, наводил, потом заставлял второго повторить все свои действия. При каждой вспышке молнии она ныряла под трубы. Теперь гроза подкатила ближе, и гром гремел сильнее.
После очередной вспышки она не стала вылезать из‑под труб и задумалась. Оглянулась, проверяя, куда направлены носовые камеры, но из‑за сильного дождя ничего не смогла разглядеть. Ее снова передернуло; под холодными потоками воды одежда липла к телу. Она провела рукой по неровно окрашенной крышке пульта управления насосами. Ее рука замерла, оставаясь невидимой.
Она погладила железную крышку.
Замки отщелкнулись без всякого труда. Она замерла.
Долгий промежуток тьмы, затем яркая вспышка, оставившая после себя в глазах недолгое свечение. Трудно сказать, расположены ли здесь рычаги управления так же, как на пульте, который стоит на мостике; те она, казалось, помнила.
Потом она вспомнила кое‑что еще и решила, что достаточно укрыта от мостика толстыми трубами и клапанами. Вынула из нагрудного кармана куртки зажигалку. Зажигалка щелкнула и брызнула искрами. Она подула на нее, резко встряхнула, потом попробовала снова, прикрывая второй рукой от дождя и ветра. Зажигалка зашипела, затрещала и, наконец, выдала язычок пламени. Треск прекратился. Не отрывая сложенной домиком второй руки, она поднесла маленькое желтое пламя зажигалки к открытому белому углублению пульта. Пламя стало уменьшаться, задрожало, шипенье затихло. Она потрясла зажигалкой, но пламя продолжало уменьшаться и, наконец, совсем выдохлось. Ничего страшного, она уже увидела все, что хотела.
Она выключила зажигалку. Подняла голову и посмотрела на мостик. Никаких признаков беспокойства, часовой по‑прежнему один. Дождь звонко барабанил по трубам и палубе. Она выждала. Молния опережала гром на десять секунд, потом на пять, потом всего лишь на одну или две. Она положила руки на выключатели.
Вспышка. Раскат грома над самым судном. Наверное, в него ударила молния, мелькнуло у нее в голове. Она повернула выключатели. Еще не успело замереть эхо от грома, как палуба задрожала; это включились насосы. Перед глазами появились красные огоньки.
Она услышала шипенье и бульканье, а затем сквозь шум дождя зажурчала, выливаясь в озеро, толстая струя нефти.
Она гадала, сколько времени им потребуется, чтобы понять, что происходит. Несколько секунд она следила за мостиком. Ничего. Тот же часовой, те же движения. Она чувствовала под ногами дрожь палубы, вызванную работой мощного насоса, опоражнивающего танк в озеро.
Щурясь в попытке рассмотреть происходящее сквозь завесу дождя, она еще какое‑то время понаблюдала за боевиком, освещенным узкой полоской красного света. Ничего; nada. He заметил даже, как эта чертова жидкость хлещет из борта. Не заметил даже, как на грузовом пульте на мостике зажглись лампочки. Она взглянула на зажигалку, которую все еще держала в руке; подумала, не поджечь ли поток нефти, льющийся в озеро; затем с открытым ртом посмотрела наверх, в ночь и, кинув быстрый взгляд на зажигалку, убрала ее, присела на корточки и стала думать. Подумав, кивнула, потом долго всматривалась сквозь дождь в маленький промежуток между трубами, которые, как она надеялась, должны были спрятать ее от прибора ночного видения и от молнии. Молнии начинали ее беспокоить.
Через некоторое время у нее от усталости закружилась голова. Гроза удалялась, дождь стал более ровным; молнии сверкали не так отчаянно и часто, а гром следовал за ними с ощутимым опозданием и был не таким трескучим.
Он чувствовала, как под ее ногами гудит палуба, и легла под дождем, наполовину укрытая толстой трубой.
Она свернулась в клубочек и уснула.
Хисако Оноде снилось кровавое озеро, огненное небо. Она наблюдала из глубин космического пространства и видела, как огромный стержень ударил в земной шар – тот фальшиво задребезжал, содрогнулся и разлетелся на части, разделившись по странам и верованиям, надеждам и предрассудкам, которые так раздирали его все эти годы, а сейчас рассеялись на все стороны, как созревшие семена.
Она то и дело просыпалась; ей постоянно мерещились шаги или голоса. Но, как она подумала позже, может быть, ей только казалось, что она просыпается.
Кровь и огонь. Эти сны всегда поджидали ее и возвращались, едва ей стоило задремать.
Когда она действительно проснулась, дождь уже перестал, первые лучи рассвета пытались пробиться под темную крышу неба, палуба продолжала дрожать, воздух был густым, а озеро – полно крови.

Глава 12
СЕРДЦЕ ВСЕЛЕННОЙ

Отец умер за три месяца до ее рождения; он ни разу не держал ее на руках. Но говорили, что ей повезло, потому что она могла бы родиться и уродом. Это было через много лет после Пикадона, и, может быть, он и без того умер бы от рака. Так получалось по статистике. Все сводится к вероятности; клетчатая картина опасной неопределенности, которая лежит под физическим миром и является его абсолютным, хотя и абсолютно неопределенным, основанием. Так что, возможно, его убила бомба, а возможно, и нет.
Его разрезали, надеясь удалить опухоль из живота, но когда увидели, что там внутри, то не стали трогать и просто зашили. Он остался в больнице, вернулся оттуда ненадолго, чтобы побыть с беременной женой, но через несколько недель боль стала такой нестерпимой, что его снова госпитализировали.
Он был со своим подразделением в Каите – городке, расположенном в нескольких километрах от большого города, где произошел Пикадон. Из своей казармы они видели в небе одинокий бомбардировщик, малюсенький на фоне неба. Один из них уверял, что видел даже бомбу: как от самолета отделилась падающая точка. Они услышали, как в городе завыли сирены, и пошли чистить свои карабины.
Затем еще одно солнце осветило плац и казармы. Они почувствовали жар и, заслоняя глаза ладонью, безмолвно наблюдали, как сияние постепенно померкло, а в небо бесшумно поднялось огромное облако, напоминающее голенище гигантского сапога, который раздавил город. Звук пришел гораздо позже и напоминал тяжелый продолжительный гром.
Отправившись на помощь, они по дороге в город встречали обожженных людей, а один раз прошли мимо группы таких же молоденьких солдат, только эти все, как один, были черные и брели цепочкой по пыльной дороге, положив руку на плечо впереди идущего, следуя за вожаком. У солдата, возглавлявшего эту странную молчаливую колонну, остался цел один глаз, все остальные были слепыми. Это были не негры. Это были японцы. Они оказались ближе и все время следили за бомбой, пока та не взорвалась над самым городом, и это было последнее, что они увидели; сияние расплавило им глаза. На их угольно‑черных щеках еще остались следы вытекшей из глазниц влаги.
Они шли, встречая по пути все более страшные разрушения и дымящиеся развалины, и наконец вышли к центру, где почти все здания были сметены, словно гигантской метлой.
На стенах он видел тени, бывшие когда‑то людьми.
Его часть пробыла в Хиросиме несколько дней среди пыли и обломков. Они сделали что смогли. Через десять лет четверти его армейских сослуживцев уже не было в живых. А через одиннадцать лет умер и он.
Его вдова рожала в палате по соседству с той, в которой он умер. Хисако запуталась в пуповине, пришлось делать кесарево сечение; вынул ее из материнской утробы тот же хирург, который годом раньше обнаружил смертельную тень метастазов у ее отца.
Санаэ был первым ее любовником, которому она об этом рассказала. Она рассказала это в тот вечер, когда сообщила ему, что не выйдет за него замуж; она говорила, а сама плакала, думая о своем отце и о том человеке, которого убила, и еще кое о чем, о чем не рассказала Санаэ. Вид у него был несчастный, покорный, он умолял ее, как выпоротый ребенок, как скулящий пес. Она не могла смотреть на него, поэтому высказала все, что должна была высказать, стоящей перед ней чашечке кофе. Они сидели в киссатэне в Роппонги. Он хотел притронуться к ней, взять ее за руку, обнять, но она не позволила, из страха, что расчувствуется и согласится на его уговоры. Поэтому она отстранила его, отняла свою руку, покачала головой. Он сидел, сгорбившийся и отвергнутый, а она говорила ему, но не могла объяснить. Она просто чувствовала, что это будет нехорошо. Она не готова. Она только помешает ему. Он не должен отвлекаться от своей карьеры. Она – тут ей пришлось с трудом проглотить комок в горле, изо всех сил сдержать слезы и зло прищуриться на коричневую гущу в белой кофейной чашке – не хочет иметь детей.
Это была правда, но сказать это было труднее всего, по крайней мере тогда.
В конце концов Санаэ в отчаянии ушел, расстроенный, ничего не понимающий. Ее слезы копились на дне кофейной чашки и делали коричневую гущу опять водянистой.
Она оттягивала возвращение из Саппоро, предстоящую встречу и этот разговор до самого последнего дня перед его отъездом в Лос‑Анджелес, куда он отправлялся на месяц для студийной записи.
Пока его не было, она сделала аборт, и жизнь потекла своим чередом.
Хисако Онода пробудилась от криков и переполоха, раздраженная тем, что ее сон прерван. Палуба была жесткой, утро – холодным; просыпаясь, она зевнула. Ее бил озноб, все тело болело, чесалось и ныло; на душе, как у похмельного пьяницы, было такое чувство, словно скоро придется вспомнить что‑то ужасное, от чего невозможно отвертеться.
В воздухе воняло нефтью. Холмы были подернуты туманом, густые туманные облака висели над островами. Вокруг, куда ни глянь, тоже стоял туман, во всю ширину озера.
Ясно было только поблизости, за исключением палубы. Вода вокруг судна была густой, коричневой и гладкой, как при мертвом штиле. Над широкой, пересеченной трубами палубой курился пар, и через рваные просветы можно было увидеть поток нефти, образующий на своем пути к озеру грязную коричневую дугу. Судно, над которым стоял столб тумана, находилось в чистой полости, заключенной в молочную пелену. Она села, одновременно радостно взволнованная и встревоженная.
Нефть разлилась вплоть до ближних островов, до «Накодо», почти все видимое пространство было покрыто нефтью; чистая вода поблескивала где‑то вдали за туманом узкой голубой полоской. Диск, подумала она; большая грязная коричневая монета толстого, блестящего, вонючего нефтяного пятна, плавающего посреди озера, как здоровенный мокрый фингал.
Она посмотрела на мостик. Теперь, когда поднялось солнце, что‑либо увидеть стало труднее. Смутные движения за наклонными стеклами; два боевика высунулись из открытых иллюминаторов с правой стороны мостика – они жестикулировали и что‑то кричали.
Она взглянула на носовую камеру, но та смотрела в другую сторону. Панель управления была в том же положении, в котором она ее оставила, на мостике никто не догадался выключить насосы. Позевывая и потягиваясь, она осмотрела пульт. Нет, ничего хуже этого она сделать не могла; она сделала все, что в ее силах. Проверила зажигалку, но та не работала – никакого шипения газа, и даже щелчки казались усталыми – и положила ее обратно в нагрудный карман.
Она посмотрела на небо. Слишком много тумана и слишком низкие облака, чтобы определить, какая сегодня будет погода. Может быть, день будет пасмурный, а может, и ясный, заранее не скажешь. Она вспомнила, что слышала прогноз погоды по радио как раз накануне.
Вчера! А кажется, как будто прошла неделя, целый год, вечность.
Как бы там ни было, но вспомнить прогноз она так и не смогла. Поживем – увидим. Ее опять передернуло от озноба. Какие же дураки микробы! Возможно, ей осталось жить несколько часов, и нате вам – простуда! Какой же в этом смысл?
Она опять потянулась, раскинула руки, приложив кулаки к плечам, затем дотянулась руками до основания шеи, энергично почесалась.
Ну вы и сволочи, подумала она; я помню Санаэ, я помню Филиппа, но последнее, что я заберу с собой, будет память о вас; грязные лапы, победное глумление в порядке очередности, ее попытки угадать, какого испуга, каких криков они хотят от нее добиться, и стараться, чтобы они звучали естественно – не слишком истерично, но и не слишком спокойно; заключительный аккорд оказался фальшивым, тогда как она за всю свою жизнь никогда не сфальшивила, гордилась этим, считала делом чести, а они все это изгадили; заключительный акт, который бросил тень на весь пройденный путь, от самого… от… черт, это ужасно, этот бедный швед; она забыла его имя; Вернер? Бенни? Она всегда думала, что имя первого невозможно забыть…
Санаэ был энергичным и неистовым, он бурей обрушивался на нее, подхватывал ее и окружал, он весь состоял из жестов и шума; во время этого взрослого действа он оставался таким ребенком, таким поглощенным собой, смущенным и смущающим, почти забавным.
Филипп погружался, едва касаясь, скользя, как рыбка в воде, ныряя и кружа так нежно все ближе, самозабвенно погруженный в свою стихию; спокойно, почти печально, сосредоточенный на полной самоотдаче.
Но если перед ней предстанет вся ее жизнь, то заканчивается она групповым изнасилованием, и вместо аплодисментов – треск ломающихся костей, и брызги крови – финальным росчерком, подтверждающим, что она отомстила. Ну что же, в море случаются вещи и пострашней, подумала она и расхохоталась, но сразу же оборвала громкий смех.
Она была довольна и почти что счастлива, чувствовала себя печально‑умиротворенной, словно пришла наконец к согласию с собой, вспоминая свои сны и озеро, полное крови.
До сих пор она всегда справлялась, переживет и это – одолеет и сны. Сон это сон, сны отражают то, что случилось в действительности, сон – это следствие событий. Она выбросила из головы последние сны, как выбрасывала те, что видела постоянно. Но последние рассказывали об озере крови, и она подумала, что коричневая скользкая нефть, огромная плоская и вязкая бляха, которую она выпустила в воду, это и есть своего рода кровь. Кровь планеты, кровь человеческого мира. Нефть своей кровью смазывает мировую машину; нефтяная кровушка служит источником энергии, который обеспечивает функционирование государств и систем. Нефтяная струя бьет фонтаном, и ее выкачивают из недр, ее засасывают в трубы и перегоняют куда нужно. Это почвенный вестник прогресса; рафинированный урок, извлеченный из опыта собственного развития.
И вот она, как пиявка, пустила им кровушку. Она претворила в жизнь свой сон.
К такому могуществу она не стремилась.
Хисако села, грузно опустившись на пятки, не сводя глаз с коричневого горизонта нефти. Ну что же, подумала она, теперь уже слишком поздно. Взглянула на небо. Сквозь рев работающих насосов она слышала крики боевиков, затем снова встала и выглянула между переплетением труб, наблюдая за надстройкой.
За стеклами мостика можно было заметить какое‑то движение.
Внезапно слева послышались щелчки и звуки зуммера, и она как ошпаренная отскочила от пульта управления; сердце бешено заколотилось, в глазах потемнело от страха в ожидании выстрелов.
Рядом никого. В пульте что‑то еще раз щелкнуло, и насосы замолкли; палуба успокоилась. У нее было искушение снова включить насосы и посмотреть, чья возьмет в этой игре. Но тогда они могут догадаться, что она здесь. Она не стала трогать пульт и продолжила наблюдение через прямоугольную прореху в сплетении труб.
Спустя несколько минут на вершине трапа, ведущего к понтону, появилось три человека. Даже с этого расстояния было заметно, что они торопятся и нервничают, один на ходу подтягивал брюки. Все трое шли с сумками и рюкзаками, обвешанные оружием и ракетными установками. Ей показалось, что они спорят; двое исчезли из вида, стали спускаться к понтону. Третий обернулся назад и что‑то прокричал. Выронив автомат, скорее бросился его поднимать, озираясь так, как будто в любой момент ожидал нападения. Он еще раз что‑то крикнул в открытую дверь надстройки и начал спускаться на понтон.
Через минуту за ними последовал четвертый боевик, нагруженный еще больше, чем первые трое. Он оглядел палубу, и особенно пристально – нос; на секунду ей почудилось, что он смотрит прямо на нее. Некоторое время он продолжал так стоять, и во рту у нее сделалось сухо. Ей очень хотелось еще глубже забиться под трубы, но она не стала этого делать; боевик стоял слишком далеко, а просвет в трубах, через который она смотрела, был слишком маленьким, чтобы он действительно мог ее разглядеть. Ее лицо должно было показаться ему каким‑то бледным пятном на фоне трубопровода. Только движение может выдать ее, поэтому она оставалась неподвижной. Если у него есть бинокль, то ей придется заползти под трубы, пока он будет подносить его к глазам. Боевик тронулся с места, подошел к планширу, что‑то крикнул вниз, затем начал быстро спускаться и исчез из вида. Она перевела дыхание.
Интересно, заведут ли они подвесной мотор, подумала Хисако. Теоретически военный мотор, наверно, считается безопасным даже среди нефтяного пятна, но она бы на их месте не решилась так рисковать. Ползком, прячась за трубами, она пробралась к фальшборту. Добравшись до него, приподнялась и выглянула наружу. Никаких признаков катамарана. Она была озадачена и напугана; взглянула в ту сторону, где исчезли боевики; голоса раздавались оттуда, но доносились не сверху, а снизу, с понтона. Она подошла поближе к фальшборту и высунула голову подальше.
Она обнаружила их; судно поднялось так высоко, что ступеньки, в течение нескольких месяцев кончавшиеся у самой воды, теперь висели над озером на высоте четырех‑пяти метров, и длины веревок, которыми понтон был привязан к судну, едва хватало. Одним боком понтон задрался вверх под углом градусов в тридцать. Боевики находились на нижних ступеньках трапа и сейчас старались приладить веревочную лестницу.
Она отошла от фальшборта и под прикрытием труб начала пробираться к надстройке, шлепая босыми ногами по палубе; ее металлическая поверхность над полупустым танком была холодной и все еще мокрой от утреннего тумана.
Боевики находились у правого борта; она вошла в надстройку с левого. Относительно тихо. Вспомогательный двигатель «Ле Серкля» продолжал работать, издавая привычное, едва различимое успокаивающее жужжанье. Она крадучись двинулась по ближайшему проходу, то и дело прислушиваясь и озираясь.
Камбуз, прежде сверкающий чистотой, сейчас был усеян пустыми консервными банками и немытыми тарелками. Леккаса от такого зрелища хватил бы сердечный приступ, подумала она.
Она выбрала самый большой кухонный нож и, взяв его, почувствовала себя немного спокойнее.
Она поднялась на следующую палубу, там все было спокойно, и на следующей тоже. Она заглянула в пару кают, но не нашла никакого оружия. Она надеялась найти что‑нибудь, оставленное боевиками.
Выйдя на верхнюю палубу, она медленно и осторожно приблизилась к мостику, крадучись прошла мимо окон. На мостике было тихо, царил некоторый беспорядок, пахло сигаретным дымом. Выглянув с мостика из правого окна, она посмотрела вниз на воду.
Они были там: медленно плыли на веслах по вязкому коричневому нефтяному болоту; в лодке было два коротких весла, поэтому гребли только двое. Двое других что‑то выкрикивали, возможно, подбадривали гребущих. Они отошли еще не очень далеко. Двое, включая одного гребца, по‑видимому, успели искупаться: оба были коричневыми от нефти. Несколько секунд она наслаждалась зрелищем, любуясь результатами своей работы: акры, гектары, возможно даже квадратный километр поверхности – на глаз трудно было точно определить площадь, так как острова и два других судна закрывали обзор – были покрыты грязно‑коричневой, мертвенно‑спокойной, блестящей нефтью.
Парни с научной станции на Барро‑Колорадо, наверно, свернули бы ей шею за такое.
Она взяла из штурманской рубки ракетницу, зарядила и взвела курок, сунула в карманы несколько запасных ракет и пошла в радиорубку. Предохранителей нет, питания тоже. И на мостике рация отключена. Она быстро обыскала каюты, но ни оружия, ни гранат не нашла. Еще раз посмотрела, далеко ли ушла пробивающаяся сквозь нефть лодка; та едва выбралась из тени судна.
Она вышла на правый борт, чтобы проверить спасательную шлюпку, чувствуя, как при мысли о дураках, которые решили воспользоваться катамараном, на ее лице появляется презрительная ухмылка.
Каждая из спасательных шлюпок танкера могла вместить всю его команду; шлюпки были большие, ярко‑оранжевые, герметичные. Они были рассчитаны на то, чтобы выдержать высокую температуру, и могли функционировать в условиях нефтяного пожара: на такой шлюпке люди могли проплыть по объятому огнем морю и даже почти не вспотеть.
Она вышла на залитую солнечным светом палубу, подошла к спасательной шлюпке правого борта и посмотрела снизу на днище.
Не шлюпка, а решето.
Они, должно быть, прошили ее из пулемета.
Она посмотрела на рваную пробоину в борту спасательной шлюпки, на пулевые отверстия, рассыпанные вокруг нее, на оранжевые клочья корпуса, разбросанные по палубе. Рванула, пригибаясь, обратно в надстройку, выбежала на другую сторону мостика; катамаран был не более чем в пятидесяти метрах от судна. Выскочив на шлюпочную палубу, она увидела, что осталось от второй шлюпки. Та была совсем разворочена. Гранатой, догадалась она.
Хисако снова пересекла мостик, вышла на правую шлюпочную палубу и через пролом в борту забралась в спасательную шлюпку. Кухонный нож она держала в зубах, ей самой было смешно. Там она нашла серый пластиковый сигнальный контейнер, открутила толстую красную крышку и среди больших дымовых шашек и ручных факелов нашла то, что искала. Для надежности она взяла две штуки.
Засунув под мышку ракетницу, взятую в штурманской рубке, она вышла на мостик, на ходу читая инструкцию по применению парашютных ракет.
Прошла через мостик, вышла через дверь на левую шлюпочную палубу. Катамаран проплыл еще метров десять. Она сорвала крышку на донышке ракеты и взвела пусковой механизм, напоминающий тяжелую консервную банку с кольцом. Спрятавшись за устройством для спуска спасательного плота, представлявшим собой наклонную платформу с тремя надувными белыми пластиковыми емкостями, она сорвала липкую ленту с красной макушки ракетного футляра и сняла пластиковую заглушку. Выглянув из‑за спасательного плота, она только‑только смогла увидеть катамаран и сидящих в нем четырех мужчин, продолжающих старательно грести сквозь коричневую слякоть, поднимая и опуская весла. Ее они не видели. Она положила кухонный нож на палубу.
– Эй! – закричала она, привстав на цыпочки. – Эй, вы, обормоты! Теперь мой черед! Довели меня на свою голову! Посмотрим, как вы теперь посмеетесь!
Они взглянули на нее, опустили весла, остановились. Двое глядели прямо на нее, двоим, сидящим на корме, пришлось, чтобы посмотреть на нее, обернуться.
Хисако замахала подготовленной к пуску ракетой:
– Дядя Сэ‑э‑э‑э‑эм! 
Один из гребцов выудил со дна лодки пулемет и стал приподниматься; она услышала крики, уже нырнув за плот, подхватывая вывалившуюся из‑под мышки ракетницу, продолжая держать парашютную ракету в другой руке. Она выглянула из‑за спасательного плота. Катамаран крутился на месте, один из сидящих на корме встал; он схватил за руки того, который держал автомат.
Она положила ракетницу на палубу, встала, засунула палец в пусковое кольцо. Боевики что‑то кричали. Она нацелила ракету вверх и дернула за кольцо.
Секундная задержка; в мире комиксов этого достаточно, чтобы сделать озадаченную мину, повернуть ракету и заглянуть в жерло трубы.
Она подождала.
Цилиндр корпуса дернулся у нее в руках; бухнул взрыв. Эхом отозвались металлические стены за ее спиной. Ракета устремилась в туманное голубое небо, с шипеньем фейерверка завертелась вокруг своей оси и описала дугу.
Хисако нырнула под защиту плотов, но продолжала наблюдать.
Люди в катамаране замерли в эффектных позах, как на «живой картине»; стоящие и сидящие, чистые и вымазанные нефтью – все четверо уставились на ракету, с шипением карабкающуюся в воздух. Хисако отбросила использованную дымящуюся трубку, которая стукнулась о палубу.
Ракета замедлила свое движение, остановилась. Но, едва начав падать, выпустила на вершине своей дуги небольшое белое облачко, издала хлопок, внезапно вспыхнула и закачалась, повиснув раскаленной добела лампочкой на миниатюрном парашюте.
Дикие крики. Они поняли, что произошло.
Она упала на палубу, выглядывая из‑за низкого бортика под леерным ограждением.
Один из боевиков принялся грести, отчаянно налегая на весло, крича что‑то остальным. Тот, который стоял с оружием, оттолкнул другого, который его держал, этот зашатался. Послышались выстрелы. Она распласталась на палубе, слыша вопли и крики сквозь треск пулемета. Через несколько секунд надстройка над ее головой зазвенела от посыпавшихся в нее пуль. Где‑то сбоку загремела палуба; со звоном разлетелось стекло на мостике. Стрельба прекратилась. Она выглянула. Теперь гребли двое, однако катамаран продолжал крутиться на месте. Один боевик склонился над подвесным мотором, пытаясь его запустить, четвертый… четвертый был за бортом, в озере, с криком барахтался за кормой надувной лодки в толстом коричневом слое нефти, сам уже с ног до головы коричневый. Ракета медленно опускалась на парашюте и, описывая спираль, приближалась к нефти, белая дырка в небе.
Боевик на корме выпрямился, начал кричать на подвесной мотор, ударил по нему. Он присел и стал лихорадочно дергать шнур ручного стартера, который должен был запустить двигатель, если откажет электрический стартер. Дергал и дергал. Боевик в озере был всего лишь в двух метрах от черного катамарана, рвался к нему, пытался пробиться сквозь нефтяную пленку. Ракета качалась и, снижаясь, описывала ленивые светящиеся круги.
Один из гребцов что‑то закричал, в то время как боевик около подвесного мотора продолжал тянуть и дергать пусковой шнур, потом схватил пулемет. Он стоял и стрелял в нее, она опять укрылась, распласталась, услышала и почувствовала, как пули ударились в спасательный плот, разбросав вокруг посыпавшиеся на палубу белые клочья пластикового материала. Пластик сыпался ей на спину большими, тяжелыми снежными хлопьями, заставляя ее вздрагивать, хотя больно ей не было.
Стрельба продолжалась, но теперь ее звук изменился, а на палубе танкера уже ничего не звенело. Хисако рискнула высунуться и посмотреть, что происходит.
Боевик стрелял по ракете.
Один из гребцов пытался остановить его, в то время как боевик у мотора дернул за шнур в очередной раз; шнур порвался, и боевик упал на двух других, а тот, что в озере, отчаянно греб к стоящему на месте катамарану.
Все трое валялись на носу лодки, какое‑то время стрельба продолжалась, потом прекратилась.
Стрелок попал в ракету.
Продырявленный парашют, трепыхаясь и дрожа, падал. Белое сверкание магниевого заряда устремилось к коричневой поверхности озера.
Они опять замерли. Застыв перед жаром надвигающегося огня, как на фотографии: трое упавших, готовых в следующий миг вскарабкаться на ноги; четвертый в нефти на воде, как грязная коричневая скульптура с застывшей поднятой рукой. Все смотрели на ракету.
Ракета упала, ушла под воду; встретилась с нефтью и исчезла. Рваные остатки парашюта колыхались на грязной поверхности, когда загорелась нефть.
Она стояла и наблюдала. Огонь распространялся с большой скоростью. Распустившись из почки, в которой зародился, он все шире раскидывал свой круглый венчик, словно волна, поднятая в коричневой пленке брошенным камешком. Языки пламени были желтыми, оранжевыми, красными, а дым – густым и черным.
Один боевик метнулся к подвесному мотору и снова склонился над ним. Упавший в озеро отчаянным баттерфляем устремился к корме надувной лодки. Третий просто смотрел на разрастающееся пламя, четвертый снова схватился за весло, что‑то закричал тому, который замер в ступоре, и ногой спихнул в воду пулемет и ракетную пусковую установку; перевалившись через борт, они без всплеска погрузились в коричневую жижу.
Она провела рукой по волосам и подумала, что они совсем грязные.
Масса желтого ревущего пламени стремительно расширялась, из‑за дыма уже не было видно ближайшего острова. Густой черный вал достиг высоты мостика танкера, потом его мачт. Барахтающийся в озере боевик добрался до лодки, схватился за конический выступ на корме, не удержался и соскользнул.
Наверное, они там продолжали кричать и визжать, но рев бушующего пламени уже заглушал все звуки, постепенно усиливаясь и усиливаясь.
Дым поднялся на огромную вышину.
Она взяла ракетницу, перегнулась через борт и выстрелила прямо вниз; ракетница подпрыгнула у нее в руке.
Ракета вспыхнула возле перекошенного понтона, во все стороны брызнуло пламя.
Дым начал заволакивать небо, в то время как пламя захватило все пространство от горизонта до черного катамарана. Боевик в воде опять добрался до раздвоенной кормы и ухватился рукой за подвесной двигатель в тот самый момент, когда тот запустился. Пловца закрутило, нефть всплеснулась многометровым фонтаном; если он и издал при этом какой‑то звук, она его не услышала.
Подвесной мотор заглох, мертвое тело распласталось на воде сломанной куклой; тем временем один боевик опять закопошился над мотором, а двое других изо всех сил налегли на весла. Но огонь мчался за ними и мгновенно опередил лодку, окружив ее со всех сторон, а вторая волна огня стремительно подползала к катамарану со стороны танкера, гоня перед собой едкую вонючую пелену дыма, закрывающую обзор.
Чтобы лучше видеть, она перешла к корме спасательной шлюпки.
Когда огонь их почти догнал, один из гребцов выхватил из‑за пояса пистолет и вложил его себе в рот; голова откинулась назад, и он упал, перегнувшись через борт катамарана, как раз в тот момент, когда пламя охватило лодку. Поднявшийся дым скрыл их от нее. Теперь даже здесь, на высоте мостика, было жарко и ветрено, и она уже не видела ничего, кроме сплошного огня.
Она пошла по палубе обратно к мостику, уклоняясь от облаков дыма.
Каюта Филиппа; ничего нет.
Кладовка, где они обычно оставляли акваланги; опять ничего.
Вся в поту, она, спотыкаясь, сбежала вниз по ступенькам, влетела в машинное отделение и, не останавливаясь, промчалась через него в мастерскую.
«Молиться? – подумала она и решила: – Нет, не буду».
Мастерская.
Вот он.
Она схватила акваланг. Полный баллон.
К тому времени, когда она выбежала на палубу с правого борта, пламя уже надвинулось кавалерийской лавой и, разворачиваясь на скаку, готово было сомкнуться за кормой «Ле Серкля». Она надела акваланг, проверила клапаны и приборы.
Взглянула вниз. Прыгать придется высоко.
Взглянула вверх на клочок еще чистого неба, хотела подождать, пока перед глазами пройдет вся ее жизнь, но потом решила, что это еще успеется, после чего перелезла через леер.
Мгновение она помедлила, повиснув над плоской темной поверхностью покрытого нефтью озера. Потом надела и закрепила на лице маску.
Ну, была не была! – подумала она и прыгнула.
Она отпустила руки, свернувшись, как эмбрион. В ушах засвистел ветер, крепчая с каждым мгновением. Удар получился такой сильный, что она испугалась, не перепутала ли она борта и не упала ли на что‑то твердое – на понтон, на лодку, на камень. От удара из ее легких вышибло воздух, и она выпустила загубник. Она забарахталась в пустоте, потерянная, лишенная воздуха, обвешанная резиной и металлом, окруженная холодом и увеличивающимся давлением. Тюк, тюк, тюк. 
Она опамятовалась, заработала ногами, нашла загубник и затолкала его на место, вдохнула и сплюнула, вдохнула еще раз и почувствовала воздух, открыла глаза. Маска была на месте, но вокруг ничего не было видно.
Ну, и что дальше? Тюк, тюк, тюк. Она стала погружаться, собралась.
Сбоку был виден медленно расплывающийся свет. Она продула мундштук, но тут же сообразила, что это уже не первый ее вдох. Она успокоилась, проглотила немного отдающей нефтью воды и в конце концов ощутила глоток свежего воздуха. Заметив, что продолжает погружаться, она всплыла повыше, выровняла глубину и энергично поплыла, жалея о том, что у нее нет ласт.
Над головой разливался свет. Не имея возможности увидеть поверхность, если не считать тусклого оранжевого света над головой; не имея фонаря, чтобы посмотреть на глубиномер, ей оставалось только ориентироваться по тюканью в голове. Воздух из баллонов поступал сильным и устойчивым потоком, а вода обтекала тело, медленнее, чем когда плывешь с ластами, но все же… а огонь наверху покрывал поверхность озера.
Она ждала, что вот‑вот напомнит о себе неисправность, которая проявилась у Филиппа во время последнего погружения; сейчас неисправность проявится, и она – ха, ха – задохнется. Что, если тогда не просто заклинило стрелку! Однако ничего не случилось. Над головой бушевало пламя, а она плыла под ним снизу. Один раз она даже перевернулась на спину, увидела наверху горящую нефть и чуть не рассмеялась.
Доплыв до границы круга, за которой обычный дневной свет, просачиваясь в воду, напоминал полупрозрачный занавес, скрывающий обширную и невидимую сцену, Хисако Онода оглянулась и увидела мертвую точку, черную дыру, глаз бури в сердце вселенной.
Пожар достиг своего апогея; пламя охватило все, до чего могло добраться (вода вокруг нее содрогнулась, и она решила, что это взорвались танки «Ле Серкля» или какие‑нибудь оставшееся в катамаране боевиков боеприпасы), а когда две руки пламени сошлись, сомкнув объятия, и вся коричневая нефтяная монета вспыхнула, то в ее центре больше не осталось воздуха, чтобы питать пламя, кислород оставался только по краям, где продолжался кольцевой пожар, посылая в чистый воздух Панамы столбы огня и дыма, кольцо огня диаметром в километр полыхало вокруг темной безжизненной сердцевины.
Какое‑то мгновение Хисако Онода еще смотрела на это зрелище, потом повернулась и поплыла навстречу лучам далекого света, падающего с объятого заревом неба.